Читаем Том 1 полностью

Анна–Мари (одна). Так я сидела тогда. И так же заходило солнце. Теперь я бы этого больше не сделала. Он уехал, едва взглянув на меня. Когда я купалась в деньгах, я тосковала по нем. Теперь я почти рада его отсутствию. Три недели назад я отерла бы грязь с сапог последнего нищего. Почему же теперь я всем своим существом жажду нарядных людей, света и музыки? Я не хочу нести чужое бремя — нужду, уродство. Я не могу жить так, как он от меня требует. Я не хочу быть тенью Томаса.

Георг входит.

Анна–Мари (вскрикивает). Георг! Беттина сказала мне, что вы в плену.

Георг. Был. Обменен, как тяжелораненый. Я хотел повидать Томаса.

Анна–Мари. Он ушел в армию.

Георг. Он страдает?

Анна–Мари. Он этого жаждал. Когда был получен приказ явиться, он ожил.

Георг удивлен.

Анна–Мари. Он почти не разговаривает. Не разберешь, что с ним. Он озлоблен. Смотрит сквозь тебя и не видит.

Георг. Надо ему помочь.

Анна–Мари. Как? Какими средствами?

Георг. Я освобожу его.

Анна–Мари. Он этого не хочет. Он не позволит этого.

Георг. Когда он увидит, что в казарме нет ничего трагического, а всего лишь пустая зловонная скука, он станет сговорчивей. (Оглядывает ее.) Знаете ли, Анна–Мари, вы изменились.

Анна–Мари. Я?

Георг. Сначала вы были маленькой девочкой. Затем вы жадно потянулись ко всему, что ярко, вы были полны любопытства и какого–то пестрого вздора. А внутри было пусто.

Анна–Мари (чувствуя беспокойство под его взглядом). Как поживает Беттина?

Георг (продолжает смотреть на нее). Все это прошло через вас, и теперь вы опять стали самой собой.

Анна–Мари. Как поживает Беттина?

Георг (мрачнеет). Рубец останется. Пятна останутся. Лицо останется обезображенным. Никакой надежды. (Молчание.)

Анна–Мари. Вы много пережили?

Георг. Не мало. Балы в казино, а в пяти километрах смерть и мерзость. Города с измученными, ожесточенными жителями. Плен. Лазарет. Но я не хотел бы упустить ничего из всего этого.

Анна–Мари. Вы как будто похудели. Но в сущности не изменились.

Георг. Того, кто способен глубоко чувствовать, книга может потрясти так же, как ужасы боя. Война сейчас так далека от меня, что иное театральное представление кажется мне более реальным.

Анна–Мари. Вы не трус, Георг. Это вы показали во время стачки. На фронте вас, вероятно, многое увлекало, нравилось вам.

Георг. На фронте нечем вдохновляться. На второй, третий день ужас превращается в скуку. Трупный запах, вонь отхожего места — все это становится чем–то привычным. Слушаешь гул рвущихся снарядов, треск пулеметов, как тиканье стенных часов. Смотришь на обугленные дома, на умирающих или умерших людей так же равнодушно, как на рисунок своих обоев. В конце концов война — не большая бессмыслица, чем все остальное.

Анна–Мари (смотрит на него). Я легко допускаю: ваш надменный и скучающий вид не оставляет вас даже тогда, когда кругом смерть. Да, теперь вам есть что порассказать Беттине.

Георг. Я ничего не рассказываю Беттине. У меня не хватает духу подолгу бывать с ней. Я не знаю, как сделать, чтобы она не заметила моего сострадания. Вам я охотно буду рассказывать, Анна–Мари. Что вы делаете сейчас, когда Томас в казарме?

Анна–Мари. Просто живу.

Георг. Я теперь провожу много времени на фабрике.

Анна–Мари. Прежде вы ненавидели свою контору. И любили свой дом.

Георг. Теперь я ежедневно хожу в контору. Я бываю там от одиннадцати до часу. (Встает.) Не зайдете ли вы ко мне, Анна–Мари?

Анна–Мари. Хорошо, я приду. Как–нибудь.

Георг уходит.

Анна–Мари. Неужели я дурной человек? Неужели все мы дурные люди? Раскаюсь я потом? (В порыве возмущения.) Почему он так суров со мной, почему в нем столько презрения ко мне, словно я отверженная? Пусть бы он дал мне утопиться тогда. Когда он смотрит на меня, точно на какой–то отброс, и молчит — я чувствую, что вся моя любовь уходит. Я — нечто такое, за что он должен бороться, сказал он однажды. Но я — не «нечто». Я не объект для опыта.

Томас, ведь я люблю тебя. Почему ты всегда задаешь мне твои проклятые задачи, такие трудные, что на меня нападает страх, словно в школе, когда я не знала урока? (Взвешивая.) Томас? Георг?

Господин Шульц (входит). А, фрейлейн Анна–Мари! Любуетесь красивым видом? Давненько мы не виделись с вами. Знаменательные у нас были встречи: Красная вилла, отель «У пляжа». Я по–прежнему ваш искренний поклонник. Моему ожиревшему сердцу приходится серьезно остерегаться вас. А как поживает уважаемый маэстро? На некоторое время — не у дел? Должен довольствоваться идиллиями, элегиями, размышлениями? Или он пламенно воспевает кайзера и отечество?

Анна–Мари. Томас в армии.

Господин Шульц (раскрывает от удивления рот). А? Гром среди ясного неба. Как же так? Кто же так поступает?

Анна–Мари. Его нельзя было переубедить.