Читаем Толмач полностью

И тем не менее Великая Дорога строилась, и поручик все чаще и чаще думал, что здесь без прямого соизволения Господня не обошлось.

* * *

Курбана доставили в полицейский участок в том же состоянии, в каком спасли от есаула Добродиева, – с плотно связанными за спиной руками. Сунули в камеру, а уже вечером полицейские приволокли его на первый допрос.

– Слушай меня, монгол, – холодно и даже как-то равнодушно произнес сидящий за столом худой, практически целиком седой китаец – тот самый, что шел вслед отряду несколько месяцев подряд, – сейчас ты расскажешь мне о русских все: где шли, что делали, с кем говорили. Ты меня понял?

– Я не монгол, – так же холодно отозвался Курбан, – а про русских пусть тебе расскажут сами русские. Если сумеешь расспросить…

Кан Ся передернуло. Он знал, что монголу не может быть известно о гибели всего – до последнего человека, включая есаула Добродиева, – русского отряда. Просто потому, что этого толмача увели с места происшествия раньше, намного раньше финала бойни. И тем не менее, судя по этому издевательскому тону, монгол определенно кое-что знал.

– Ты расскажешь все, монгол, – угрожающе произнес Кан Ся. – Или ты отсюда не выйдешь. Выбирай.

Курбан медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Ты меня не понял, китаец. Я не буду вставать ни на чью сторону – ни на вашу, ни на их. Разбирайтесь сами, – он усмехнулся, – и пусть ваши боги вам помогут.

Кан Ся встал из-за стола, подошел, внимательно заглянул шаману в глаза и вызвал охрану.

С этого дня Курбана приводили на допрос один раз в неделю. Допрашивал, а точнее, выполнял ритуал допроса сам начальник полиции. Он раскладывал перед собой листки оставленного Кан Ся вопросника и – пункт за пунктом – произносил все, что хотел знать давно уже уехавший имперский агент. И каждый раз Курбан молча выслушивал все, о чем его спрашивали, ни словом, ни даже вздохом не показывая, что ему хоть что-нибудь известно. И тогда его снова отправляли в камеру – на семь долгих дней.

Понятно, что Курбан первым делом присмотрелся, можно ли отсюда бежать, однако вскоре убедился: охрана служит как полагается, а старые каменные наверное, еще в эпоху династии Мин построенные, стены крепки и надежны. Да и сама эта маленькая, четыре на четыре шага, камера была упрятана глубоко под землю – ни окон, ни даже посторонних звуков.

Пожалуй, только выработанная годами самоизоляции привычка к тишине и спасла шамана от сумасшествия, но даже ему день за днем и неделя за неделей становилось все тяжелее. К нему постоянно приходила измученная жаждой Мечит, а затем наступило время, когда сморщенное обезьянье лицо призванной изменить ход истории богини замерло под потолком камеры да так и осталось там висеть – круглые сутки напролет.

Это было странно и даже как-то дико: некогда капризная и сумасбродная богиня день ото дня становилась все тише и тише, а ее глубокие черные глаза гасли и затягивались тоскливой поволокой неизбывного голода.

Но более всего Курбана удивляло даже не угасание Мечит; шаман никак не мог понять, почему великий Эрлик-хан все это терпит. И на шестьдесят четвертую неделю, наконец-то осознав, что Владыка Преисподней либо забыл о них, либо отказался от возмездия, Курбан решил пойти на контакт с полицией.

– Я могу рассказать о русских, ваше превосходительство, – прямо заявил он, – что вы хотите знать?

Начальник полицейского участка вздрогнул, удивленно распахнул глаза и начал судорожно копаться в вопроснике.

– Экспедиция производила разведывательные действия на территории Поднебесной?

– Я вас почти не понимаю, ваше превосходительство, – покачал головой Курбан, – не надо говорить со мной на языке ученых.

Полицейский достал из кармана платок и вытер мокрый от выступившего пота лоб.

– Русские были возле города Гирина? Подходили к арсеналам? К оружейным заводам и складам?

– Русские пытались туда пройти, – кивнул Курбан, – но им помешали хунгузы. Едва не перестреляли…

Полицейский едва сдержал улыбку радости и ткнул пальцем в следующий вопрос. Затем караульный принес чаю и лепешек, затем еще чаю, а спустя четыре часа напряженного даже не допроса – почти дружеского расспроса – вызвал караул и показал в сторону Курбана.

– Усиленное питание и камеру на втором этаже с окном на южную сторону.

– У нас же там нет одиночных… – оторопело моргнул старший караула.

– Нет-нет, не надо одиночную, – сделал обороняющий жест рукой начальник. – В общую, как всех.

* * *

Едва Курбана завели в новую камеру, как стало ясно: вечное одиночество кончилось. На каменном полу вповалку, подложив под себя у кого что нашлось, лежали человек двадцать. Он быстро пробежал глазами по лицам: несколько человек – заядлые курильщики опиума с явно прописанными в морщинах биографиями падения, трое с глазами отчаянных хунгузов, пара крестьян, остальные – ворье.