Читаем Только остров полностью

– А я вот читаю о своей семье, так сказать, – сказал Кирпичников и предъявил Мише обложку книги. Это был том ЖЗЛ с неразборчивым портретом на обложке некоего некрасивого господина в позапрошлого века офицерской треуголке. – Недавно узнал, что этот самый граф Аракчеев – наш далекий предок. Правда, не по прямой линии. И что ж, выясняется, в советской историографии его нещадно оболгали и обгадили.

И Миша от растерянности опять лишь кивнул, не нашелся, что ответить. Во-первых, тот хотел сказать в истории, историография – это чуть иное; кроме того, Миша прекрасно знал, что русский демократически разночинный, а потом советский большевистский мифы об этом павловском графе и николаевском министре, невероятно деятельном и предприимчивом, хоть и отталкивающей внешности, просто глупы, хотя, конечно, граф был крутоват. Ну да что в России делалось без крутых мер, без кнута и прямого принуждения…

На том в тот первый раз беседа и оборвалась. Но Миша потом не раз убедился, что Кирпичников – человек не глупый, но истинный мастер интеллигентских общих мест.

Соседи днями бурно общались между собой, Мишу как будто не замечая. Что, впрочем, Мише было только в сладость. Говорил в основном Паша, и Кирпичникову с трудом удавалось свернуть его на тему изящных искусств. Да и то выходило, что когда Кирпичников что-то такое неразборчиво, у него была не слишком отчетливая дикция, принимался вещать о колорите Чюрлениса – что ж, шестидесятник, – Паша как-то исподволь сводил все к делам сугубо земным и прозаическим. По всему выходило, что если он и художник, то прикладник, скорее дизайнер, и говорил он исключительно о том, как хорошо ему платили на ВДНХ, где он оформлял выставки, и как он некогда придумал дизайн советского павильона на выставке в Монреале. И повторял он этот рассказ так часто, что было ясно – Монреаль остался навсегда важнейшим событием его жизни… Но чаще на правах ветерана он давал и Кирпичникову, и Мише предоперационные советы.

Их было множество и довольно разнообразных. Потому что выходило, нужно обзавестись целым хозяйством, прикупить груду скарба и всяческой фармакопеи. Скажем, нужны были впитывающие пеленки определенного размера; эластичные бинты, памперсы и свободные трусы; бандаж определенного номера; набор, с помощью каких дамы бреют ноги, или электрический эпилятор; пластыри узкие антисептические для укрепления катетеров; костыли или на худой конец хоть палка, чтобы ходить по коридору после операции без посторонней помощи; и два набора лекарств для анестезии, а какие именно – скажут после специального почечного анализа, потому что – каждому свои. Художник Кирпичников тщательно за ним записывал, а Миша – тот запоминал, потому что у него была цепкая память, натренированная годами работы с архивами и каталогами: он держал в голове тысячи ссылок и сотни библиотечных шифров.

Но больше всего Паша любил говорить о том, что сколько стоит и где можно купить дешевле. Скажем, выходило, что те же пеленки продаются неподалеку, на Хорошевке, но на Беговой дорожке на ВСХВ они стоят почти на сто рублей меньше за комплект. У Кирпичникова же была иная фанаберия: он по нескольку раз на дню докладывал, как он покакал. На вкус Миши, лучше б уж он, мужчина в летах, говорил по-взрослому «посрал», но художник был деликатен и даже застенчив временами.

Тот врач, что первым поставил Мише предварительный диагноз, посоветовал: «Никому ничего не говорите, даже жене…» Миша тогда еще подумал, что это невозможно, он не умел притворяться и лгать, тем более Верочке. Но, едва он оказался в больнице, выяснилось, что все знакомые и знакомые знакомых уже всё знают. И правда, ясно, что с ним случилось, коли он лежит в таком месте. Не врать же, что его поместили, скажем, в психиатрическую больницу…

Как-то Миша в разговоре с Кирпичниковым посетовал на эту утечку. Тот взглянул на него печально и усмехнулся: «Не волнуйтесь, уже через две недели все ваши знакомые об этом забудут».

С собой в больницу Миша взял только две книги.

Одну, зная, конечно, о ее существовании, Миша только недавно откопал среди книг деда. Это была толстовская компиляция евангельских текстов, четырех синоптических Евангелий – неканонических граф не касался, – данных в толстовском же переводе и с толстовскими пространными, преимущественно филологического характера рассуждениями – издания Посредника 1908 года. И стоял на книге незнакомый экслибрис.

Эта работа Толстого не входила, конечно, в советские собрания. Это был настоящий раритет: пятитысячный тираж книги, называвшейся «Соединения, перевод и исследования четырех Евангелий», был в основном уничтожен по решению Московской судебной палаты. Именно после этого издания Синод отлучил графа от Церкви, то есть сделал графу, говоря нынешним языком, бесплатный пиар.