Читаем Только остров полностью

Он очнулся на неудобной, очень высокой кровати, и рядом с ним сидела очень ласковая молодая женщина, которая весьма обрадовалась его пробуждению. Было холодно. Палата реанимации была уж совсем больничная, строгая, никакого киселя на подоконнике. «Всего-то три часа, – сказала женщина и радостно улыбнулась, будто с чем-то Мишу поздравляла. Миша подумал, что не знает: три часа ночи или три часа дня. – Обычно дольше оперируют, – продолжала женщина, – вот был у нас больной – восемь часов длилось, такой тяжелый…» Но Миша уже не слышал ее, потому что опять заснул.

Он не представлял себе, какой сегодня день недели. И сколько времени прошло после операции. Он правой рукой нащупал под простыней свежий шов, который начинался почти от груди и шел вниз, налево, кончаясь под животом. Шов на ощупь был очень мягким и едва уловимо ныл. Он подумал, где же Верочка? Но спросить было не у кого. Но зато понял, что его разбудило. В этой, новой палате, рядом с ним, через узкий проход, лежал так же, как и он, укутанный простыней человек и кричал петухом.

Миша не без страха пригляделся, рассмотрел в сумраке лишь синее небритое лицо. Потом сосед начал блевать, прямо на себя. Вошла медсестра, но не та, ласковая, другая, и легко укатила кровать соседа. А Мише бросила: «Температуру мерить…» Но градусника не дала.

Температура у Миши оказалась под тридцать девять. «Сколько я здесь пробуду?» – спрашивал он у разных сестер, которые дежурили по очереди, сутками. Отчего-то ему захотелось в его палату, к своим. Поболтать, что ли, с Кирпичниковым. «Доктор скажет», – отвечали Мише…

Однажды к нему пустили Верочку – подпустили, сказать точнее. Ей, укутанной в большой, не по ее малому росту, белый халат, разрешили постоять на пороге: добрые люди подсказали ей дать дежурной сестре сто рублей. Потому что в реанимационное отделение, разумеется, родственников не пускали – те держали вахту в коридоре. «Все хорошо, очень», – сказал Миша.

– У тебя высокая температура, – сказала Верочка сдавленным от тревоги, не своим голосом.

– Это после операции… И потом… потом… знаешь, когда здесь у нас снимали кино…

Верочка не смогла сдержаться и зарыдала. Ее увели. «Наверное, решила, что я тронулся разумом, – понял Миша. – Но точно ли было кино или это мне снилось?»

Температура упорно держалась и не желала падать. Но не это пугало Мишу. Дело в том, что теперь, едва он прикрывал глаза, ему принимался слышаться бой часов.

В первый раз ему показалось, что это бьют городские часы на площади ратуши. Конечно, он же на Острове. И здесь есть городские часы… Но, вслушавшись, он узнал скрипучий голос напольных часов из родительской квартиры, которые сам же и завел. Они били глухо, ржаво, и было не сосчитать – сколько…

Но хуже всего было то, что после операции у Миши Мозеля что-то сделалось с памятью. То есть память работала, но как бы наизнанку. И вспоминалось, вырвавшись из-под спуда, отчего-то только то, что Миша давным-давно забыл, а то, что всегда хорошо помнил, стало смутно. «Это после наркоза», – объяснял себе Миша.

Скажем, ему вдруг вспомнилось, что его мать, когда отец привел ее под дедов кров, пугалась боя этих самых часов – до икоты, – это рассказывала бабушка. Она умоляла отца остановить их, потому что они будили ее среди ночи, а потом она уж никак не могла заснуть… Как этот конфликт разрешился, Миша не помнил, да и едва ли знал, ведь его тогда еще не было на свете. Но понимал, что матери просто-напросто было страшно в этом богатом доме, где наверняка брак сына заглазно считали мезальянсом.

Вспоминалось и еще кое-что стыдное из семейного. Например, как мать любила рассказывать о Мише при нем же, как будто его здесь не было, гостям такие вещи, что Миша и стыдился, и не на шутку обижался. Она могла сказать почти постороннему человеку: «Миша наш вообще-то ничего не умеет, разве что неплохо водил машину, но сейчас и не водит…» И это о нем, о кандидате наук, о человеке, в голове которого умещалась энциклопедия.

Лежа в реанимации, он наконец понял, что мать всегда в нем, нежеланном ребенке, видела как бы не совсем человека, не мышонка, не лягушку, особенно по сравнению с блестящим красавцем мужем. Ведь Миша был бастард. В том смысле бастард, что отец женился на его матери, когда Мише был уже год. И сделал это под давлением деда. Этого, скорее всего, мать и не могла Мише простить.