Прощание было трудным. Супруга рыдала, рвала на себе волосы. Тихо скулила Росалия.

Но миновало и это…

В сопровождении молчаливого Хайме (не вылежал в постели сынок, весь вечер тенью ходил за отцом) спустился в подвал. Басилио, щурясь от света фонаря, сел на постели. Желтые его волосы были всклокочены.

— Собирайся, Басилио, — сказал дун Абрахам. — Пойдешь со мной в океан.

— Океан? — Басилио хлопал глазами, не понимая.

— Ну, в море. Или ты раздумал?

— В море! — Басилио мигом поднялся, схватился за сапоги. — Да, да, я — идти в море!

Теперь дун Абрахам был спокоен и деловит. Он поднял на ноги слуг, отдавал распоряжения. Басилио он велел присмотреть за погрузкой жестяных ящиков с мясом на телеги и доставить их на причал.

Хайме не послушал уговоров, поехал проводить отца. Они ехали стремя в стремя по ночным улицам, впереди бежал скороход с фонарем. У дуна Абрахама в ушах еще звучали причитания супруги, жалобный плач дочери. Жесткая рука расставания сдавила ему горло…

Он посмотрел вбок, на замкнутое лицо сына. Спросил:

— Не тревожит рана?

— Нет, — ответил Хайме.

Уже подъезжая к причалу, он обратил к отцу бледное лицо, сказал:

— Вот как получилось… Почему, отец, вы никогда мне не говорили о своем матросском прошлом?

Дун Абрахам поправил на плече тяжелую кожаную сумку с наличностью.

— Мое прошлое со мной, — отвечал он медленно. — И тебе о нем знать не нужно. У каждого, сынок, своя дорога…

Погрузка подходила к концу. Матросы топали по мосткам, сновали взад-вперед, подгоняемые мощным голосом кормчего.

Еще не поздно, подумал дун Абрахам. Видит бог, еще не поздно остановить все, махнуть рукой… Нет, поздно. Нельзя отступать. Впереди лежал огромный океан, он трубил призывно, плескался в неведомые дальние берега…

И вот последний жестяной ящик скрылся в трюме.

Дун Абрахам шагнул к Хайме.

— Ну, сынок…

Хайме сжал отца в железном объятии. Щека у него стала мокрой.

— Иди. — Дун Абрахам легонько оттолкнул его. — Береги мать и сестру. Будь счастлив, Хайме.

Легко, по-молодому взбежал он по мосткам на борт каравеллы.

Город еще спал. Но уже начинало светлеть на востоке, и предутренний береговой ветер расправил паруса с огромными черными крестами.

Дун Абрахам стоял на мостике кормовой крепости, смотрел, как слева плывут редкие огоньки спящего города. Скрип снастей, плеск воды у крутых бортов каравеллы… Его слегка знобило от бессонной ночи, от предрассветной прохлады, от страшного напряжения минувшего дня. Последнего дня обыкновенной жизни…

«Хорошо бы сейчас кубок вина», — подумал дун Абрахам. Но он не мог заставить себя спуститься в каюту — пока был виден берег родной земли.

Риу-Селесто плавно поворачивала к западу, и за громадой обрывистого мыса открылся океан. В слабом свете начинающегося утра были видны длинные волны.

— Руль на ветер, левые брасы подтянуть! — гаркнул Дуарте, стоявший рядом. Опасаясь песчаной косы, намытой отливами, кормчий решил прижать каравеллу ближе к приглубому берегу, к мысу.

— Что, дун Абрахам, — сказал он, — не пальнуть ли перед дальней дорогой?

Дун Абрахам кивнул.

— Носовую бомбарду зарядить холостыми! — крикнул Дуарте, перекрывая рев прибоя у прибрежных скал. — Эй, вы, поживее! Фитиль!

Грохнула бомбарда. Белое облачко окутало нос каравеллы.

Если б не было на свете тех, кого неудержимо привлекает Неизвестность, тех, кто видит не Сегодня, а загадочное Завтра, — мир остался бы в пределах ойкумены древних греков. И, хотя на склоне жизни, он подумал, я добился… суета, интриги, зависть и бессмысленное дело — все уплыло, там осталось, позади. Вот только в сердце боль прощанья, скорбь разлуки… За кормой белеет пена, паруса наполнил ветер, и несется каравелла, накрененная под ветер, то ныряя меж волнами, то на гребни поднимаясь, торопясь навстречу новым странам, людям и растеньям, в мир огромный, незнакомый, по путям далеких странствий, на просторы океана…

Андрей Балабуха

Парусные корабли