— Несомненно, ваше величество, — поспешно ответил первый министр. — Прекрасно звучит.

— Распорядитесь, граф до Заборра, — милостиво сказал король, — чтобы мне всегда подавали эль куассо после жирной еды. После нежирной тоже.

И велел король, чтоб этот превосходнейший напиток никому не подавали, лишь ему. И чтоб рецепта никогда не разглашали. Слава богу — так подумал хитроумный до Заборра, королевский гнев отвел я от любимого сыночка. Может Хайме вновь получит приглашение явиться для игры в серсо с инфантой. Может, блеск двора и сладость потаенных женских взглядов отвратят юнца от мыслей беспокойных и опасных — о далеких южных землях, о просторах океана…

7

— А потом? А потом, друг Дуарте? — нетерпеливо спросил Хайме.

По случаю праздника святого Пакомио кормчий Дуарте Родригеш Као налился вином сверх обычной меры. К тому же платил за вино не он, а юный виконт до Заборра.

— Потом мы повернули орба… обратно, — проговорил Дуарте с трудом ворочая языком. — Ma-матросы, не ж-желали плыть дальше. Жратва была на ис-сходе, и вода… — Он опять потянулся к кувшину.

— Погоди, друг Дуарте. — Хайме отставил кувшин от захмелевшего кормчего. — Значит, если бы хватило продовольствия, дун Бартоло не повернул бы обратно? Эй, Дуарте!

Кормчий уронил седеющую голову на скрещенные руки и захрапел. Хайме потеребил его — напрасно. Если Дуарте хотел спать, то уж он спал — хоть пали над самым ухом из бомбарды.

Хайме с досадой вонзил шпору в ножку скамьи. С проклятиями высвободил ее, поднялся, кликнул хозяина таверны. Швырнул на мокрый стол четыре монеты, велел кормчего не тревожить, пока не проснется.

Никто, никто не понимал его, Хайме, — даже родной отец. С одним только Дуарте можно было отвести душу, но кормчий редко бывал трезв. Много лет назад он совершил под флагом дуна Бартоло знаменитое плавание к мысу Санту-Тринидад, и после этого перебивался случайными заработками. Иногда его нанимали для недальних плаваний. Возвратившись, Дуарте прямиком направлялся в портовую таверну и принимался пропивать жалованье. При этом он богохульствовал, с презрением отзывался о мореходах, которые опасаются отдалятся от берега более чем на десять легуа. Словом, это был как раз подходящий человек для экспедиции к Островам пряностей — так полагал Хайме.

Шагом поехал Хайме мимо грязных причалов, у которых стояли редкие корабли, мимо приземистых складов, мимо верфи, засыпанной древесной щепой. Здесь высился, окруженный мостками остов будущей каравеллы. Сегодня не стучали топорами плотники, не кричал, не носился по мосткам беспокойный дун Корунья. Сегодня был праздник. Глядя на голый скелет корабельного набора, Хайме нетерпеливым воображением достраивал каравеллу, воздвигал крепости на носу и корме, оснащал высокими громадами парусов, вздутых от ветра…

Солнце приближалось к зениту, и Хайме пришпорил коня. Надо было до начала праздничного богослужения попасть в дом дуна Альвареша Нуньеша до О, королевского министра финансов. Хайме должен был сопровождать в церковь дочь министра, прекрасную Белладолинду.

В доме министра Хайме принимали не очень охотно. Правда, молодой и красивый виконт до Заборра, обученный французской галантности, нравился Белладолинде, но — министра несколько смущало сомнительное происхождение Хайме и темное прошлое дуна Абрахама, его папаши. Опять-таки, никто не мог сказать ничего плохого о его прошлом — но только потому что оно никому не было известно. А дун Альвареш весьма ценил древность рода. У себя в доме он прежде всего, приводил гостей к родословному древу, изображенному на стене зала. Это было превосходное древо, уходившее корнями едва не в времена Ветхого завета. Но, как бы там ни было, дун Альвареш очень считался с тем, что папаша юного виконта — в милости у короля.

Нельзя сказать, чтобы Хайме был без ума от юной Белладолинды, хотя она и была хороша собой. Но уж очень настаивал отец, чтобы он навещал Белладолинду и ухаживал за ней, как подобает кастеллонскому фидальго, не пренебрегая ни одним из правил куртуазного обхождения. Ладно, Хайме вовсе не хотел портить отношений с отцом. И без того они были нелегкими.