Читаем Тюрьма (СИ) полностью

* * *

Архипова обескуражил суровый приговор. Бездна разверзлась под ногами, и вот уже он заскользил над ней, впрочем, не телом же, которое надежно упрятали за решетки, за колючую проволоку, а духом, хотя откуда, собственно говоря, было взяться духу, нет, просто мыслью, в виде разных мыслей понесся Бог весть куда. Непонятно только, был ли это пучок мыслей вообще, не о чем и обо всем понемногу, или одна довольно просторная и легкая на подъем, чрезвычайно подвижная, не слишком-то упорядоченная мысль, в которой он некоторым образом таился от самого себя, утаивал от себя сознание ужаса скольжения над пропастью. Так намечался пунктик неопределенности, уже в ранний период неволи образовывался словно бы камень преткновения, о который в какой-то момент можно и споткнуться, причем с самыми непредсказуемыми последствиями. Хорошо, если только замешательство и минутная растерянность, — а если капитальный ушиб, непоправимая встряска ориентиров, как в калейдоскопе, утрата тех или иных моральных качеств, полный расчет и расставание с рассудком? Потек в скольжении, несколько уплотнился в нем, а невдомек, если можно так выразиться, невдомек ему, Архипову, было, что уполз судья в ту самую нехорошо обозначившуюся внизу, под ногами, бездну как в дыру, как в немыслимый пищевод, отнимающий право на возвращение в человеческом, хотя бы по мере возможности, облике. Еще довлел вынесенный им приговор, еще носились в воздухе и достигали слуха его проклятия, пусть и не высказанные в ясной и доступной разумению форме. Исчезнув безвозвратно, судья, тем не менее, оставался неотделим от покаранного им человека, иначе сказать, бытие и небытие, расходясь во многом, если не во всем, в конечном счете сходились воедино, составляли одно целое. О борьбе и единстве этих столь ярко выраженных противоположностей мыслящие люди говорят разное, чем, видимо, и объясняется факт — он, не исключено, со временем по-настоящему заинтересует нас — появления различных, как по своему происхождению, так и по наименованию персонажей, версий, нет, скажем прямо, сочинений о похождениях существующего приговоренного и его несуществующего судьи. Архипов еще да, судья уже нет, но равным образом: Архипов еще нет, судья уже да, — понять эту игру со стороны, пока сам не заскользил над бездной, едва ли представляется возможным.

Пока он сидел под следствием в камере, где собрался бесшабашный и уживчивый народ, и пока надеялся на снисхождение суда, Архипову до некоторой степени было даже любопытно изучать среду, в которой он нежданно-негаданно очутился. И в тюрьме, оказывается, можно жить, вот только бы поменьше персон, слишком уж тесно выходило. Мужики вокруг вполне нормальные, здравомыслящие и вовсе не такие заматерелые и криминальные, какими их любят изображать в книжках и фильмах тюремной тематики. Неплохие ребята, веселые, жизнерадостные, головастые; и оригинального в них немало, умеют удивить.

Но приговор суда словно перевернул мир с ног на голову. Он надеялся на освобождение, а его оставили внутри исправительной системы, и это показалось ему фантастикой и кошмаром. Как получивший срок он был перемещен в осужденку, где приговоренных скапливали в преддверии старта в места решающего исправления, и эта новая для него камера представилась Архипову невыносимо, бесчеловечно чужой и не идущей ни в какое сравнении с прежней, как если бы он неожиданно перенесся на неведомую планету. Прежняя из сумерек, в которые его уносило, рисовалась сущим раем. Странные, необъяснимые вещи происходят с ним. Его приговорили к двум с половиной годам лишения свободы только за то, что он попытался присвоить курицу. Можно ли назвать это реальностью, явью? Или это сон? А сумерки впереди определенно сгущаются в черный провал.