Читаем Тюрьма (СИ) полностью

Причина, почему он портил картину, бороздя с воплями мертвое море, крылась в самозабвении; оно касалось, однако, разве что неких основ личности этого человека и некоторым образом его достоинства, но никак не жгучего желания получить еду, сунуть в рот пряник. Вблизи линии, образующие барачное зодчество, оказывались совсем не ломкими, а в другие минуты, когда лагерное пространство заполнялось движением человеческих тел, вовсе торжествовал, изгоняя всякую утонченность, грубейший материализм. Выделяясь на общем фоне жизни такими вполне символическими вещами, как колючая проволока и поблескивающий на вышке штык, действительно тонкими и как бы нарисованными, лагерь даже в случае далеко не шуточного, не условного выдвижения на передний план не настаивает на впечатлении, будто покинутый фон прекращает существование и фактически уравнивается с самим небытием. Но первая и уже потом никогда не оставляющая мысль в лагере, увы, та, что бежать в нем некуда, а из него — едва ли возможно, как бы того ни хотелось. Что Серов бежал за Архиповым, что ж, это был все равно что бег на месте, бег со всех сторон стиснутого, сдавленного человека. Как если бы Прометей, не вытерпев ужасной судьбы, рванулся и побежал со скалой на спине, той самой, на которой его клевали хищные птицы. А далеко убежишь с такой амуницией? Голод Серова мучил неизбывно, за душой у него не было ни гроша, и он не мог отовариваться в ларьке, посылок с воли не получал, так что обреченность на муки выходила легко. Приходилось крутиться возле помойки, присматривать относительно съедобные куски, хватать украдкой, а это было небезопасно, поскольку повара выслеживали охотников до отбросов и щедро награждали тумаками.

А вот Архипова жена обеспечила личным счетом, когда он еще сидел под следствием в смирновской тюрьме, и этот счет, перекочевав за ним в лагерь, позволял ему в положенный срок закупать в ларьке оговоренное уставом количество продуктов и тем поддерживать свои силы. Архипов, следуя человечности, жалел Серова, но пряник не давал, потому как это было бы непозволительной нравственной роскошью: указанная процедура поддержания сил отличалась аккуратной и прочной узостью и силы подразумевала лишь свои. Архипов делился с Бурцевым, образовав с ним «семью»; соответственно Бурцев делился с Архиповым, и то да се было у них общим. Другое дело, что хозяйство бедняги Бурцева было не таково, чтобы дележ выглядел честным и справедливым.

Серов, отлично сознавая невозможность урвать хоть что-то у архиповско-бурцевской семьи, то есть сокрушить доброту Архипова, обращенную исключительно на Бурцева, все же не отставал. На его глазах выступили слезы. Вытянув под покрасневшим носом губы в трубочку, он заверещал:

— Только один!

— Я тебе ничего не дам, — строго отрезал Архипов.

Колония занимала немалую территорию, и от места, где Серов приметил Архипова жующим пряник, до барака, нужного Серову и Архипову, долго бежал первый за вторым, хватая за локти, умоляя сжалиться над ним. Второй был абсолютно неумолим. Лагерное бытие научило его резко проявлять в острую минуту хладнокровие, граничащее с бездушием, и даже жестокость. Непонятно только, где и как он замешкался, почему съедал — а день был ларьковый, и отоваривание завершилось каких-то полчаса назад — пряник в одиночестве, почему еще не делился законной добычей с преданным и нетерпеливо его поджидающим другом.

Перед тем как войти в барак, он счел полезным преподать Серову небольшой урок и сказал, искусно, как вполне сложившийся оратор, придерживаясь назидательного тона:

— Не унижайся, Серов. Нехорошо! Не по-человечески это. Зачем ты просишь, если видишь, что я все равно не дам? Держи себя в руках, мужик.

Серов слушал, выпучив глаза. Но в действительности слова Архипова почти не касались его слуха, а смотрел он, в чрезвычайном волнении и с полнотой внимания, на остаток пряника, словно прилипший к архиповским пальцам, пожирал глазами кульки с провизией, прижатые к архиповской груди. Сглотнув слюну, он в последний раз, уже охрипнув, выкрикнул:

— Дай! Прошу тебя!

Архипов скрылся в бараке, где его с дрожью в руках и капельками пота на носу встретил Бурцев, не рисковавший, будучи вшивым, без нужды слоняться по территории лагеря. В светлые, великие дни отоварки он и не думал приближаться к ларьку, зная, что люди там толпятся возбужденные и скандалы между ними вспыхивают с легкостью огня в сухом хворосте.

Они заварили в специальном футляре крепкий чай и сели питаться, набираться сил. Белый хлеб, пряники — это наслаждение высшего порядка, ни музыка Вагнера, ни победы на шахматных турнирах не доставят подобного. Затем, расслабившись и сомлев, они с задумчивым видом закурили, присев у крыльца и любуясь нежной весенней травкой, задорно подбегавшей к самому бараку. Человеку не много нужно для счастья.

— Хорош газон, но, кажется, немного запущен, — заметил Архипов.

— Запущен, — подтвердил Бурцев. — С некоторых пор вообще много беспорядка и неухоженности, неладно как-то.