Читаем Тюрьма (СИ) полностью

А правители стран, держав, целых материков? Руководители мира? Властители дум? Комедиант на комедианте! Шуты шутами погоняют! К чему стремимся? к чему идем? Поневоле вспоминается Атлантида, как она описана в научных и поэтических творениях, там к тому же шло, и известно же, чем закончилось. Это и есть карнавал, когда верх и низ смеха ради меняются местами? Но низ, а в просторечии — гузно, чтобы ему в предписанном порядке перевернуться и водрузиться наверху, должен же крепко проехаться по дну, по илу прошлого, взбаламутить его, зачерпнуть и вознести вместе с собой. Непристойности разные вместо воцарившейся было благопристойности — вот и весь ваш карнавал. А прошлое умеет быть опасным, заразным, ядовитым. Вроде бы здорово, отлично прокричали: прощай, оружие! — а снова все неистово вооружаются. Но что далеко за примерами ходить, если книжная индустрия работает ныне как обезумевшая, работает, как говорится, на износ, и литературы под рукой видимо-невидимо, низвергается водопадом, и за ней уже не видать жизни. Сама по себе эта так называемая литература пример еще тот, и примерами на любой вкус бьет что твой метеоритный дождь. Ей-богу, последний день Помпеи, как он изображен у художника Брюллова. Я где только не бывал… Насмотрелся!.. Насколько проблему авторства, донимающую тут кое-кого, превосходит проблема распределения и перераспределения книжных потоков и последующая организация из них вторсырья, или как оно там называется, — об этом, сдается мне, еще никто не замолвил слово. А зря, опасностей и эта стихия таит немало. Яду накопилось изрядно. Казалось бы, мудро распорядились в разного рода книгохранилищах, весело запестрели на полочках обложки новоиспеченных классиков, и так оно все на вид современно, корректно, не отравно. Любо-дорого… да не тут-то было!.. вновь мрак!.. оторопь берет!.. Зловеще ухмыляются с тех чарующих полочек физиономии вчерашних вождей, ниспровергнутых, осмеянных, затюканных, но словно бы нетленных, неугомонно проворачивающих миф о вечном возвращении. И все это в преддверии будущего, в надежность и приятность уже никто, кажется, не верит.

* * *

Еще желательно мне, раз уж я пустился рассуждать о времени и временах, указать на людей (они напоминают насекомых-однодневок, существуют вроде бы такие), которым будто от рождения втемяшивается в голову, что вчера было скверно, зато позавчера превосходно. А отпущенный на их долю день они проживают так, как если бы с ними происходит нечто небывало ужасное, тогда как на самом деле живется им отлично. Много беспокойств и вреда они причиняют своим мельтешением, своим брюзжанием, сопровождающимся порой и выходом на публику, на так называемую общественную арену. А ведь вся-то их проблема в том, что они незрелы, глупы и не знают, каково это, радикальная смена эпох и состояний, и что это на самом деле за морока, когда тебе приходится не шутя, отнюдь не для удовольствия барахтаться в житейском море. В том самом позавчера, которое они простодушно, а то и нагло славят, тебя, бряцавшего цепями, заставляли эти цепи воспевать, вчера ты оплевывал проклятое прошлое и провозглашал себя новым человеком и господином своей судьбы, а сегодня, за дряхлостью отстраненный от праздника жизни, с горечью сознаешь, что давно замшел и отстал, плетешься в хвосте и никому не нужен. Пожили бы они не у мамы под крылом, а в кулаке у государства, которое вертит и жонглирует тобой, как ему заблагорассудится! Впрочем, Бог с ними. Хотя, опять же, навязший в зубах вопрос об авторе… Посмотрели бы эти мученики дня и герои минуты, эти липовые люди, как даже в краткой своей биографии порхал и кувыркался целый сонм авторов, как перекидывались авторы всех мастей от хвалебных од к дурно пахнущим фельетонам, от возвышенных пасторалей к гнусным пасквилям, и как им хотелось выглядеть при этом не маскарадно, не бойкими прыгучими юношами и молодящимися старичками, но зрелыми, солидными мужами, на редкость серьезными и вдумчивыми!