Читаем Тюфяк полностью

Случайно или умышленно, но только разговоры их по преимуществу стали склоняться на любовь. Лизавета Васильевна в этом отношении была гораздо опытнее брата: она знала любовь в самых тонких ее ощущениях; она, как видно, очень хорошо знала страдания и счастие влюбленного. С отрадою и не без волнения прислушивался Павел к словам сестры и понимал их каким-то неясным чувством; в первый раз еще сблизился он с женщиною и взглянул в ее сердце.

- Где это ты, сестрица, все узнала? - спросил он однажды, прослушав от сестры живой рассказ о нечаянной встрече одной молодой девушки с любимым человеком.

- Я много читала романов, - отвечала она.

Павел сомнительно покачал головою.

- Женщина в двадцать лет много знает, много чувствовала, - продолжала Лизавета Васильевна.

- И много испытала? - перебил Павел.

- Может быть, и так, - отвечала Лизавета Васильевна.

Результатом таких бесед было то, что Павел, приходя от сестры и улегшись на постель, не сознавая сам того, по преимуществу начал думать о женщинах. Московская соседка была припомнена в малейших подробностях. "Как хороша вообще женщина! - думал он. - Какое блаженство любить хорошенькую женщину!" Праздное воображение его дополняло ему то, что не досказывала сестра. Он потом рассказал ей слегка о своей любви в Москве к соседке, которую он, по его словам, до сих пор слишком хорошо помнит, как будто бы видел ее вчера.

V

НЕОЖИДАННАЯ ВСТРЕЧА

Лизавете Васильевне случилась надобность уехать на целый месяц в деревню. Павлу сделалось очень скучно и грустно. Он принялся было заниматься, но, - увы! - все шло как-то не по-прежнему: формулы небесной механики ему сделались как-то темны и непонятны, брошюрка Вирея скучна и томительна. "Не могу!" - говорил он, оставляя книгу, и вслед за тем по обыкновению ложился на кровать и начинал думать о прекрасной половине рода человеческого.

Проскучав недели две, Павел вздумал съездить к тетке. Перепетуя Петровна, при его приходе, стояла перед зеркалом и надевала что-то вроде мантильи, сшитой по ее собственному воображению.

- Насилу-то, батюшка, пожаловал, - сказала она, увидев племянника. - Ну что, какова маменька-то?

- Все так же-с, - отвечал Павел.

- Палашка, - говорила Перепетуя Петровна, отряхая шелковое платье, ведь юбка-то у меня все-таки видна.

- Нет, матушка, это так.

- Какое, дура, так! Паша, видна, у меня юбка-то?

- Я ничего не вижу.

- Наклонись, батька, пониже, посмотри хорошенько, нехорошо... растрепой-то приедешь.

- Я ничего не вижу.

- Ну, уж и этого-то не умеешь сделать порядочно; экий какой! Еще кавалер! Что у меня сегодня какой нехороший цвет лица? Этакая краснота неприятная! Палашка! Подай-ка мне лодиколону обтереться. Оботрись-ка, Павел, и ты.

- Да мне-то зачем, тетушка?

- Пустяки, сударь, изволь-ка обтереться да поедем вместе со мной.

- Это куда?

- К Феоктисте Саввишне. Небось, не привезу в какое-нибудь неприличное место.

- Помилуйте, тетушка! Я с ней незнаком.

- Это что за вздор? А я-то на что? Я знакома, все равно. Нечего, извольте-ка сбираться: вместе и поедем, отпусти свою лошадь-то. Палашка, вели его лошади домой ехать!

- Тетушка...

- Вздор, сударь, вздор! - затараторила Перепетуя Петровна.