Читаем Тирза полностью

Снизу донеслось: «Bei mir bist du schön».

Они опять включили ту же музыку. Как будто все началось сначала.

Он пошел к двери.

— Пойдем, — позвал он. — Пойдем.

Блюдо с сашими так и стояло на полу, но он не стал его поднимать.

Осторожно, как древний старик, он спустился по лестнице.

В гостиной еще были человек пять-шесть. Госпожа Ван Делфен разговаривала в углу с кем-то из учеников. Повсюду стояли стаканы, валялись салфетки с остатками сырой рыбы, на полу полно риса, опять стаканы, пивные бутылки, остатки украшений, которыми он оформлял блюда с закусками. У стены рядом со столом стояла его супруга, плотно прижавшись к молодому человеку, имя которого Хофмейстеру так и не удалось запомнить. Они слились в страстном поцелуе. Мохаммеда Атты нигде не было видно.

В комнате пахло праздником. Прошедшим праздником.

Он обернулся к Тирзе.

— Где Мохаммед Атта? — спросил он.

— Шукри! — подчеркнуто громко сказала она. — Шукри ушел домой. Я сказала, что ему лучше уйти. Мне не хотелось, чтобы он все это видел.

И она показала пальцем на свою мать. В этом ее движении было так много всего. Мать, которая никогда не может сдержаться. Мать, которая никогда не хотела себя сдерживать.

На столе стоял чей-то недопитый бокал с вином. Хофмейстер схватил его и судорожно выпил остатки.

— Я вас отвезу, — сказал он. — Я вас туда довезу. Вы же улетаете из Франкфурта? Я отвезу вас в аэропорт.

Это была спонтанная идея, но она придала ему сил. У него вдруг снова появилась надежда.

— Не нужно. Мы можем доехать на поезде.

— Нет-нет, — замотал головой Хофмейстер, — позволь мне вас отвезти. Мы можем переночевать в Бетюве, в доме у бабушки и дедушки. Побудем вместе еще одни выходные перед вашим отъездом. Я не хотел сказать ничего плохого, когда назвал его Мохаммедом Аттой. Он похож, правда, тут ничего не поделаешь. Но не принимай это близко к сердцу, вообще не принимай ничего этого близко к сердцу.

— Посмотрим, — сказала Тирза. — Мы посмотрим.

Отец и дочь уставились на супругу Хофмейстера. Она в данный момент пребывала где-то в совершенно другом мире.

В том самом, где страсть и легкое опьянение игриво идут рука об руку.

— Ты знаешь этого мальчика? — спросил Хофмейстер.

Его дочь кивнула.

— Папа, — сказала она, — тебе не кажется, что вечеринка закончилась? Все прошло. Нужно отправить людей по домам.

— Да, ты права. Отправить по домам.

Праздник прощания со школой младшей дочери Йоргена Хофмейстера завершился. В каком-то смысле это было облегчением.

Он включил везде свет, сделал музыку тише и стал собирать стаканы. Одежда прилипала к телу, волосы липли к голове, пальцы липли к стеклу.

— Алё, Йорген! — крикнула его супруга. — Это вообще зачем, такая иллюминация?

Он подошел к ней со стопкой из трех составленных друг в друга пивных стаканов. Она не была раздетой, как только что, когда изображала Долли Партон, но по ее виду было понятно, что оделась она совсем недавно.

— Праздник закончился, — сообщил ей Хофмейстер четко и ясно. — Конец. Все закончилось.

Он посмотрел на мальчика, который однажды оставался у них на ужин. Мальчик с коротким именем, которое он опять позабыл. Один слог.

Один из тех мальчиков, о которых Тирза говорила: «Он останется сегодня с нами ужинать». Но может, он тогда неправильно все понимал. Что именно означало «останется ужинать»? Вероятно, в мире Тирзы «остаться ужинать» на самом деле значило больше, чем просто ужин. Господи, а что сейчас вообще значит «остаться на ужин»?

— Молодой человек, — сказал он, — будьте любезны попрощаться с моей супругой. Праздник удался. Но все уже закончилось.

— К чему этот официальный тон, Йорген? Я тебя умоляю! Как будто ты живешь вообще в другом времени. И если он захочет еще остаться, то он останется. Это, между прочим, и мой дом!

Он медленно покачал головой:

— Нет. Больше не твой. Твой дом — на лодке. А если твоя лодка уплыла, то я ничем не могу тебе помочь. Но этот дом — не твой дом. Ты тут просто в гостях.

Пока он говорил это, он отчетливо вспомнил все те долгие вечера, когда он сидел и отчаянно ждал свою супругу, он даже вспомнил, как любил ее, он любил ее в самом начале, и эти воспоминания рвали ему душу. Они отнимали у него силы, делали его хлипким, текучим. Он стал таким же жидким, как весь итальянский гевюрцтраминер, вместе взятый. Он смотрел на нее, и ему вдруг захотелось на минутку, всего на мгновение прикоснуться к ней. К тому, что от нее осталось. К развалинам. Он так хорошо ее знал, и в этом как раз и была проблема. Супруга Хофмейстера была самыми знакомыми развалинами, которые он видел в своей жизни. И в них он узнавал и свою жизнь.

Мальчишка ничего не сказал. Он был слишком пьян, чтобы посмотреть на Хофмейстера презрительно или хотя бы испуганно. Как будто похмелье, которое обычно наступает на следующее утро, обрушилось на него уже сейчас. Он направился к выходу, даже не попрощавшись. Как будто уже совершенно забыл, чем занимался две минуты назад.

Хофмейстер услышал, как открылась входная дверь. Тирза провожала последних гостей.