Внизу, на тропинке, раненые, помогая друг другу, отползали под прикрытие горящей машины. На щебне оставался черный след. Откуда-то спереди и сбоку ударила очередь. Пули взбили венчики пыли на тропинке, метрах в трех от раненых. В ответ дернулся ствол невзрачного клиента.

Короткая очередь. Еще одна.

Стрельба по дороге прекратилась.

– Снял? – с завистью поинтересовался депутат.

– Угу.

– Тебе, блин, Клинта Иствуда мочить. А я его даже не увидел.

Признаться, Данька тоже не углядел, куда стрелял напарник депутата. Но ни на миг не усомнился в кратком «угу». Снял – значит, снял.

Взлетела очередная ракета – белая, очень яркая. В слепящем свете открылись ущелье, уходящее вдаль, осыпи, ноздреватая скала, похожая на голову урода с горбатым носом и грубо стесанными скулами. За «Мустангом» на тропе лежало несколько тел. Они не шевелились, в отличие от раненых, укрывшихся с той стороны машины.

От скалы-головы отделилась темная фигура – свет бил человеку в спину. Споро, по-тараканьи, кинулась наискось по склону, отбрасывая на камни излом черной тени.

– Мой! Попался! – Депутат вскочил, лихо и бестолково саданул очередью от бедра.

Разумеется, промазал.

– Насмотрелся? – На плечо легла рука дяди Пети. – Хватит для начала. Пошли наверх.

За их спинами депутат азартно расстреливал второй магазин.

Дверь уже закрывалась, когда до Даньки долетел восторженный крик:

– Есть! Я его завалил! Завалил!..

– А вы правду сказали маме? – спросил Данька, подставляя стакан под носик заварничка.

– Ты о чем?

– О зрении. Вы сказали, у вас так же было… Это правда?

– Нет, неправда. Соврал я. – Тирщик пригладил седой «ежик» и добавил: – Говорю ж, любит она тебя. Я-то на войну ушел…

IV

Похоже, бегство желто-золотого кролика послужило своеобразным сигналом неведомым силам «плюс первого». Или вестником их доброй воли – это кому как больше нравится.

Даньке нравилось по-всякому. Потому что буран улегся в считаные секунды.

Из-за хмурых снеговых туч выглянуло солнце – не робкий высверк-одиночка, а косматый великан. Мощные руки-лучи раздвинули ставни окон, еще недавно заколоченных наглухо, распахнули во всю небесную ширь. На глазах у тирмена сугробы начали стремительно оплывать, терять очертания, идти черными пятнами, подобно шкуре далматинца. Мясистые листья на деревьях засверкали бриллиантами самой чистой воды. Снег сделался пористым, ноздреватым, в сплошном покрове возникли первые проталины.

Под ногами зажурчал ручеек.

Земля, еще недавно промерзшая насквозь, до стального звона, превращалась в жирную грязь. Весенние месяцы спрессовались не в дни – в минуты, словно в сказке про двенадцать братьев-месяцев и бедную, но честную и трудолюбивую сиротку. Ты катись, катись, колечко…

Он вспомнил любимую Леркину песню:

«…Да, знаю я, что виноват, что у меня в груди весна!

Я попаду, наверно, в ад – за то, что у меня весна.

…Я сам не знаю, что со мной, но у меня в груди весна…»

Радостная жуть пробуждения владела лесом «плюс первого».

Четвертую мишень не пришлось долго искать. Серебряный пятак вспыхнул на солнце, выкатываясь на пригорок, с которого только что сошел снег. Монетка задержалась на верхушке, словно красуясь перед зрителем. Ты катись, катись, колечко, на весеннее крылечко… Даньке вдруг показалось, что это и не пятак вовсе, а старый, еще советский гривенник, с дырочкой для шнурка.

Цель, чудесным образом не пачкаясь, слетела с пригорка, на миг исчезла в ложбинке, перепрыгнула через ручей и покатилась дальше. К перестуку назойливых барабанчиков добавилось звяканье загадочного инструмента. Наверное, звенела беглянка-монетка.

Снова придется стрелять с колена – слишком низкая мишень.

«Что, тирмен, отработаем усиленный паек?»

Да, дядя Петя, отработаем. Так отработаем, что паек кое у кого в горле комом встанет. «Руки на месте, голова на плечах…»

Верно, дядя Петя. Справимся.

«Опусти ствол. Чего ты в меня целишься, ей-богу…»

Не в тебя, Петр Леонидович. В пятачок.

Он опустился на колено в жидкую грязь. Джинсы мгновенно промокли. Ну и пусть. Великая Дама, как известно, никуда не спешит. И никогда не опаздывает. Тирмен Даниил Архангельский – хороший ученик. Никуда не спешит. Никуда…

Данька снял монету с первого выстрела. Пятак со звоном улетел в чащу, сгинув в зарослях орешника. Напоминанием о зиме ударил ветер, принеся с собой жалкие остатки снега. Тощенькая, неуместная посреди весны поземка белой змеей прошуршала по кустам вслед за исчезнувшим пятаком – и растаяла без следа.

Четвертая – есть.

Мишень четвертая

Целевой выезд

Раскрасив жизнь в пастельные тона,

Хочу спастись от участи мишени,

Которая на стрельбище[4] – одна.

И этот тир мне, кажется, не снится.

Навылет, пли! Промазали, дыши…

Ему ты удивляешься, сестрица?

Ведь на миру все средства хороши.

Год Белой змеи

1