Петр Леонидович перевел взгляд с растерянной Настасьи Кински на Артура. Не на исполнительного директора, Королька в дорогом кашемире. На другого – с фотографии. Бравый сержант перед дембелем: веселый, довольный жизнью, панама сдвинута на ухо…

Сломали парня, душманы! Все, как ты, ушлый чекист Карамышев, объяснял: не через деньги, значит, через бабу. П-педер сухте!

А если ушастая Кали за Даньку всерьез возьмется?

– Чего д-делать, посоветуй?! Ты не отворачивайся, д-дядя Петя, ты с-советуй!..

Отвернулся тирмен. Принялся нужные слова искать.

Только где их найти, нужные?

«Все равно погоришь, Кондратьев. И тому две причины есть…»

Петр Леонидович еще не знал, что скоро, не пройдет и пары часов, в тир явится Даниил, который Не-Пророк.

Явится не отвечать на вопросы, а задавать.

7

– На трамвае доедем, – заявил Петр Леонидович в ответ на Данькину идею взять такси.

Спорить со стариком Данька не стал. Глупо размениваться на мелочи, когда речь идет о вещах очень даже серьезных. Каждый ли день выясняешь, что ты, оказывается, особо изощренный киллер? – что бы там дядя Петя ни рассказывал о Пантелкине и Канарисе… Мало того, еще и удовольствие от процесса получаешь. Это уже маньяк какой-то выходит!

Он, Данька, – маньяк?! Да нет вроде… Или настоящие маньяки тоже себя нормальными считают? А знакомые потом удивляются: «Никогда бы не подумали! Такой с виду приличный, вежливый, а правозащитника Саблина из «Драгуновки» пристрелил…»

Дождавшись «зеленого человечка», они пересекли Сумскую и подошли к кругу «пятерки». Трамвая не было. Петр Леонидович молчал, давая понять, что до прибытия на место вступать в разговоры не намерен.

Данька набычился и отвернулся.

Реальный октябрь, в отличие от дождя на «плюс первом», радовал солнцем, прозрачной, до стеклянного звона, голубизной неба. Шуршали под ногами, летя по сухому асфальту, опавшие листья. Горькой ностальгией пахла осень, суля краткие теплые денечки «бабьего лета». Погромыхивая на стыках рельсов, подкатил трамвай. Отчаянно зазвенев на заполошную бабку с тележкой, сунувшуюся на рельсы, «пятерка» остановилась, распахнув двери. Наружу повалила негустая толпа.

– Тут близко, – буркнул Петр Леонидович, забираясь в вагон. Данька последовал за ним. Демонстративно сел не рядом, а через одно сиденье, благо свободных мест хватало. Вспомнил о билетах. Когда он в последний раз ездил на трамвае? Где теперь берут билеты? У водителя?

Эх, надо было грамоту из мэрии взять! – ехал бы бесплатно, как герой…

Вопрос с билетами решился просто: в вагоне обнаружилась женщина-кондуктор. Петр Леонидович предъявил ей какое-то удостоверение (пенсионное? ветеранское?), а Данька получил сдачу с мятой гривны и белый огрызок билета. Белый, значит, билет. Номер на огрызке делился на три. Такие номера папа называл счастливыми, но Данька не верил в приметы.

Двери закрылись, трамвай, коротко звякнув, тронулся с места и покатил по маршруту. Мимо плыли дома, заборы, облетающие деревья, машины, бигборды с предвыборной агитацией… «Бигморды», как язвил дядя Лева. Еще один поворот. Движется назад громада студенческого общежития «Гигант»…

– Вставай. Приехали.

«Iнститут медичної радiологiї iм. С.П. Григор’єва» – прочел Данька на табличке, черной с золочеными буквами, украшавшей вход в большое серое здание.

Первое, что бросилось в глаза в холле института, – огромная жизнерадостная надпись: «БУФЕТ». Видимо, врачи и пациенты без буфета себе жизни не мыслили. Петр Леонидович уверенно направился к дежурной – пожилой даме в белом халате, сидящей за столиком в углу.

– Здравствуйте. Поплавский Виталий Павлович на работе?

Ага, на работе, подумал Данька с непонятным злорадством. Воскресенье сегодня. Выходной. Спит твой Поплавский и сопит в две дырки. Зря мы трамвай гоняли.

Дежурная принялась деловито листать толстый потрепанный журнал.

– Второй этаж, двадцать третий кабинет. Вон в ту дверь, – она указала в глубь холла, – и по лестнице наверх.

– Благодарю, я в курсе.

Старик, не оглядываясь, направился к указанной двери. Данька топал следом, чувствуя себя полным идиотом. Что они забыли в институте радиологии? Чем может помочь доктор Поплавский ему, тирмену Архангельскому?

Или радиологией от шизофрении лечат?!

Узкая лестница. Синие перила с шишечками. Крашенная белилами дверь с матовым стеклом посередке, ведущая на второй этаж. Накатывают запахи больницы: хлорка, лекарства, нездоровое тело, постный борщ, вчерашняя котлета. Навстречу по коридору ковыляет человек в полосатой пижаме, похожий на лагерника из кинохроники. Не старый еще, но изможденный, с серым лицом, серыми глазами, серой мышастой щетиной на щеках.

Человек скользнул по посетителям тусклым взглядом и прошел мимо.

Двадцать третий кабинет был заперт. На стук дяди Пети никто не отозвался. Из дальнего конца коридора, видимо, с лестничной площадки, доносились голоса и веселый женский смех. Смех казался здесь, в институте, неуместным. Явственно тянуло сигаретным дымом. Медсестры на перекур вышли? Может, неведомый Поплавский курит с ними?

– Обождем. Явится, никуда не денется.