— Этот придурошный? — фыркнула Севин-бей. — Хотя нет, вру. Поначалу, когда Джехангир ушёл в мир иной и свёкор выдал меня за своего третьего сына, мне нравился Мираншах. В нем тогда было своё обаяние. Но потом он стал спиваться, потом свихиваться, то и дело лупил меня, наконец, после падения с лошади, когда он здорово припечатался затылком об землю и чуть не помер, жить с ним стало невмоготу. Он всё время подозревал меня, что я люблю не его, а покойного Джехангира, а я не могла сказать ему, что ненавидела его брата, ведь Джехангир был для всех идеалом. Своими подозрениями он чуть было меня не свёл с ума. Вот была бы достойная парочка! Как я горжусь собой, что в один прекрасный день набралась смелости и сбежала от мужа к свёкру. И свёкор принял меня, распахнув объятья.

— Я слышала эту историю, — сказала Зумрад. — Мы тогда с отцом жили в Балхе. Отец только что вернулся из похода в Индию.

— А когда я была женой Мираншаха, у меня тоже был один человек, которого я ужасно любила, — продолжала Севин-бей. — Так-то вот и прожила я свою жизнь — любила одних, а детей рожала другим. Ну, тебе-то это не грозит. Я имею в виду — не грозит рожать детей от Тамерлана. Напрасно он думает, что в Китае омолодится и вновь станет полноценным мужчиной. Полагаю, что это всего лишь бредни. А ведь тебе едва ли хотелось бы, чтобы он омолодился, а? Ну, скажи, Лолагуль, ведь едва ли!

Зумрад молча кивнула и смеющимися глазами посмотрела на Севин-бей. Какая она славная, эта любимая невестка Тамерлана! Так и хочется выложить ей всю свою душу. Так и просится с языка поэма о любви к Мухаммеду Аль-Кааги.

Ещё несколько минут разговора, и Зумрад выложила бы Севин-бей всё. Ну, пусть не всё, пусть только то, что ей «до чёртиков» нравится царский дипломат, побывавший аж на краю земли, на острове франков. Она бы, конечно, не осмелилась поведать ей о своих свиданиях с Мухаммедом и о том, что… Нет-нет, ни за что не осмелилась бы!..

Но она не успела даже и заикнуться о своём возлюбленном, поскольку пришли люди с сообщением о том, что дастарханы накрыты, гости собрались и только что прибыла сама биби-ханым.

— Прекрасно! — воскликнула Севин-бей. — Ты уже пивала винцо, Лолагуль?

— Нет, я только пробовала его. От него делается муторно, будто в чём-то сильно провинился, но ничуть в этом не раскаиваешься, — ответила Зумрад.

— А ведь точно, так оно и есть, — рассмеялась Севин-бей. — Давненько я ни в чём таком не провинялась, за что не хочется чувствовать себя виноватой.

— А мы будем праздновать свадьбу царевича Искендера? — спросила Зумрад.

— Нет, — сказала Севин-бей. — На свадьбу мы должны явиться уже пьяные. А сейчас будем отмечать пятилетие моей свободной жизни в Самарканде. К тому же я выдаю замуж племянницу.

Глава 29

Для пущего веселья на свадьбе всегда хорошо кого-нибудь повесить

Личный поверенный Тамерлана в государствах франков, носитель пайцзы Мухаммед Аль-Кааги прибыл на праздник Севин-бей, препровождая послов короля Кастилии и Леона, с которыми уселся на небольшом возвышении под красочным навесом перед богато накрытым дастарханом. Напротив них, на более высоком помосте, накрытом великим множеством ковров и подушек, в тени, под навесом, отороченным соболями, восседала сама невестка Тамерлана, затеявшая выдать замуж свою племянницу в один и тот же день со свадьбой царевича Искендера. Едва только бросив взгляд в ту сторону, Мухаммед оторопел — рядом с толстой и грузной Севин-бей, слева, сидела хрупкая и изящная Зумрад, его милая Зумрад, жена Тамерлана, с недавних пор именуемая Яугуя-ага.

Поклонившись Севин-бей и восседающей подле неё справа главной жене властелина Сарай-Мульк, Мухаммед укололся взглядом о встречный взгляд своей возлюбленной. Она улыбнулась ему и тотчас продолжила какой-то разговор, причём довольно оживлённый, с Севин-бей. Дальше, по левую и правую руку от невестки Тамерлана, сидели многочисленные родственники великого эмира и даже двое внуков — Улугбек и Ибрахим-Султан. Среди них не сразу можно было разглядеть жениха, молодого багатура Шир-Апая, бойкого и красивого барласа, славящегося непревзойдённым владением копьём. Сегодня он собирался сам ловить обручальное кольцо, не доверяя исполнение этого обычая никому другому.

То, что Севин-бей усадила по правую руку от себя великую биби-ханым, а по левую самую юную обитательницу Тамерланова гарема, было, конечно, заметной вольностью, но Тамерлан позволял своей любимой невестке разные шалости, в том числе и нарушения установленного этикета.