Глаза Тимура так прояснились и засияли, что, казалось, вобрали в себя всю голубизну бездонного неба, в которое он так отчаянно рвался. И еще в эту минуту ему захотелось сорваться с места и обнять этого бесконечно дорогого человека с серебристыми висками. Но он все же сдержался, и только зазвеневший голос и подчеркнутая торжественность обращения выдали его ликование:

— Товарищ Маршал Советского Союза, заверяю вас: все будет хорошо! Разрешите идти и выполнять ваше приказание?

— Ой, Тимурок, Тимурок, — слегка всплеснул руками Климент Ефремович. — Никакого приказания не было. Было только одно — желание видеть тебя на высоте. И еще, чтоб помнил: кроме высоты есть даль. Значит, мало подниматься вверх, надо идти и вперед. Иди.

И Тимур ушел.

Потом успешно были сданы экзамены и написано короткое, предельно лаконичное заявление:

заведений ВВС РККА

ЗАЯВЛЕНИЕ

Прошу зачислить меня курсантом Качинской военно-авиационной школы.

Имею образование — среднее.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Торжественное собрание, посвященное выпуску десятого класса (или первой батареи, как именовался этот класс в период летних лагерей) 2-й московской спецшколы, закончилось, и обладатели аттестатов, выслушав последние напутствия директора и военрука, оживленные и нетерпеливые, высыпали на улицу. И только там, в толпе снующих прохожих, приостановились, примолкли.

— Вот и все, — прервал общую заминку Раскатов, самый молчаливый и обычно не любивший первым высказываться.

На это обратили внимание и рассмеялись: поняли, что все-таки жаль расставаться со спецшколой, с ее щеголеватой формой, с обжитыми, как комнаты коммунальной квартиры, классами, с придирчивыми, как все время казалось, наставниками, а теперь, в этот последний день, такими милыми. И особенно грустно было прощаться друг с другом: разъезжались-то кто куда — по разным училищам.

— Нет, не все! — сказал Малинин и по старой старшинской памяти скомандовал: — Артиллеристы, ко мне, остальные — на месте!

Мешая прохожим, артиллеристы[3] сгрудились плотной кучкой против одиночек — авиаторов, и бывший старшина батареи, оглядывая «отступников», назидательно поднял палец:

— Арт&ллерия любит вас, но и вы любите ее. Грянет бой — чтоб ни одной черной птички не пропустили!

— Встретим на дальних подступах! — охотно пообещал Олег Баранцевич, не находивший себе места от счастья. Как же! Ему самому, без отцовского звонка, удалось осуществить свой план — получил разрешение поступить не куда-нибудь, а в Качу, в самую старейшую авиационную школу. Радость была тем ощутимее, что туда яге, в Крым, поедут и его товарищи — Тимур Фрунзе и Степан Микоян.

Тротуарная толчея все же вытеснила их на проезжую часть улицы, и возбужденные выпускники начали мало-помалу разбредаться в разные стороны. Гербин свернул свой аттестат и, как в подзорную трубу, глянул вдоль дороги, ловя широкую спину удаляющегося Раскатова.

— А наш молчун все яге прав, — вздохнул Гербин, — И все!

Тимур кивнул ему:

— Пошли! — Отойдя несколько шагов, заметил — Теперь я скажу: нет, не все. Только начинается. Большая, Левка, жизнь начинается! Пошли быстрее.

Зашагали размашисто, словно боялись куда-то опоздать.

— В последний раз топаем по нашему маршруту. Да-яге не верится, — с сожалением промолвил Гербин.

— Давай помолчим и послушаем.

— Кого? — не понял Гербин.

— Ее. Москву нашу…

И они долго шли, молчали и слушали Москву, в общем-то обычные звуки большого города — разнобойный топот деловых пешеходов, гулкий перестук колес трамваев, шуршание шин троллейбусов, автобусов и юрких эмок.

Вот и улица Фрунзе. Приблизились к угловому дому, в котором жил Гербин. Тимур остановился и посмотрел в глубину поперечной улицы. Там проглядывалось здание их первой школы. У подъезда безлюдно. Разгадав значение его пристального взгляда, Гербин хитровато улыбнулся:

— Разве не знаешь? Они третьего дня еще закончили. В том числе и Вера.

«А правда, ведь она уже сдала экзамены, а я ее до сих пор не поздравил. Совсем закрутился. Сегодня же позвоню».

А Гербин продолжал улыбаться:

— Теперь слушай и удивляйся: сегодня вечером ты должен быть у меня. Организуется веселое застолье. Я позаботился, чтобы к нему слетелись друзья, добрую память о которых каждый из нас унесет или увезет туда, куда суждено нам уйти или уехать. Ну, высказывайся— хорош сюрприз? Здорово придумал?

Тимур смотрел на него, еще не зная, что сказать. А Гербин поддел будущего летчика:

— Вижу по глазам цвета авиационных петлиц, хочешь спросить: кто придет? Разъясняю: знаю только я. И еще вижу в тех глазах нетерпение. Чего только не сделаешь ради дружбы! Приоткрою краешек сюрприза — Вера обязательно будет, да не одна, а с патефоном и кучей пластинок.

— Левка, пушкарь зеленоокий! Ты ж великолепно придумал!