Читаем Тихие шаги в темноте полностью

Изо всех сил он замолотил руками по крышке и бокам, но они не поддавались — что-то на них давило извне, не давай сломаться. Откуда ни возьмись, на лицо сверху посыпались снегопадом черви, мягкие и склизкие, они ползали по его голове, заползая в нос и глаза, оставляя слизистые следы.

Вдруг что-то громко щёлкнуло снаружи, и он явственно ощутил, что-то, где он находился, начинает куда-то проваливаться. Его перекосило, из-под подушки выкатился маленький фонарик. Дрожащими руками он нащёпал кнопку и нажал её, осветив маленькое пространство, в котором он лежал. Это был ящик, шестиугольник в разрезе, обитый изнутри чем-то мягким. Прямо над его лицом была бирочка, на которой большими буквами было написано: «СВиН. Изготовление гробов.»

Голосовые связки его вышли на свой предел, барабанные перепонки готовы были вот-вот лопнуть от напряжения, но облегчения морального не приходило. Он долбил кулаками в крышку, сбивая их в кровь, белая обивка отдиралась и окрашивалась в красное, но не было и намёка на открытие.

А гроб всё падал и падал вглубь.

Явление 8

— Не бойся, не бойся. Я расскажу тебе сказочку, и ты успокоишься. Всё хорошо, я с тобой.

— А я и не боюсь, чего мне бояться? Всё хорошо, ты со мной.

В комнате было темно, была ночь — сквозь толстые стёкла закрытого окна светила луна на стену, примешивая к детским рисункам на обоях что-то своё. Тюль на окнах вяло бродил из стороны в сторону, поддаваясь лёгким дуновениям из вытяжки напротив, создавая живой театр теней.

— Бабушка…

— Что, внучек?

— Мне… мне снился плохой сон, очень плохой. Там было… там было… я не помню почти ничего, кроме того, что был там я.

— Ничего страшного, отдыхай, ты, наверное, устал за день, вот теперь и снится разное.

Он улыбнулся и расслабился, плавно опустив голову в подушку, куда она ввалилась вглубь приятной по-детски пуховой мягкости. От подбородка чуть пониже, но выше плеч лежало тонкое одеяло.

— Бабушка…

— Я здесь, милок.

— А у тебя никогда не бывало так…

— Как?

— Ну, так… вот лежишь, или… нет, идёшь, — глаза его понемногу слипались и язык заплетался, — я не знаю. Иногда мне кажется, что всё это вообще не здесь и не так, что всего этого не должно быть, но это так. Понимаешь… я сам не знаю, что с этим делать, просто иногда бывает разное… Живёшь до какого-то определённого момента будто во сне, будто в сказке: никто тебя не обижает, тебе кажется всё хорошо и пучком, а потом что-то надо менять, причём это надо, даже если ты этого не хочешь. Мир меняется без твоего ведома.

— Угу.

— Узнаёшь, что не существует бородатого старика, который в каждый Новый Год мчится откуда-то с заполярья, чтобы доставить тебе презент… тебе и только тебе, никому другому. Это оказывается кто-то из родных и близких. И чем дальше, тем хуже — открываются всё новые и новые грани в отношении соплеменников: те, кому ты верил, бросают тебя при любом удобном случае, сумбурность выбросов не поддаётся логике. Хотя, если вдуматься, потом, когда уже понимаешь, что прокинут — всё становится логично… Как ты думаешь?

— Не волнуйся, это бывает, когда почва уходит из под ног и некуда бежать. У меня был случай, давно уже. Ещё когда я была маленькой, мы жили в деревне. Деревня у нас была хорошая, много народу. И вот как-то родила соседская сука целую дюжину щеночков, маленьких таких, слепеньких. А девать-то их было некуда, вот мы их, всей компанией тогда было ещё, и разобрали кто куда. И жил мой махонький щеночек, такой ути-пути малютка, беззащитный, доверчивый. Я от сердца отрывала, не доедала, только чтобы он кушал хорошо. А потом стало холодать, мы всей семьёй в поля уходили, никого дома не оставалось; а чтобы не в холод приходить — оставляли в печке угольки, чтобы до прихода тепло удерживала. Вернулись мы однажды, а хата горит изнутри, огонь полыхает языками пламени, а внутри мой щеночек… Я… будто не было криков людей, ни треска горящих деревяшек смолёных, только жалобный беспомощный крик щенка.

Ему вдруг стало холодно от этих слов — одеяло больше не грело, серебристый свет луны шёл по стене как гусеница ползёт по дороге — медленно и пугающе, переливаясь изгибами тела; раздался резкий запах чеснока с примесью бородинского хлеба. Ядрёная смесь обычно применялась, дабы отбить привкус лука или другого сильно пахнущего продукта, например, кефира. На фоне чеснока пробивался запах дешёвой колбасы, аромат которой и пытались, видимо, заглушить.

— Мне не сняться сны. Совсем. Каждую ночь я сплю и не вижу снов, одна темнота, — тут он сделал паузу, ожидая слов ободрения, но последовала тишина. — У тебя такого никогда не было?