– Сестру, Манефа, сестру, – твердил Петруша. – И повела она меня, брата своего, на кладбище. На могилку отца. И там написано «Парамон Валенков», только по-ихнему, по-германьски.

Бизнесмен Серьга вдруг оживился (видать, поверил отцу):

– Так, выходит, у нас родственники в Германии!

– А ты ведь мне, Петенька, никогда об этом не сказывал, – сказала Нюрка. – Как же так…

– Может, у тебя и адресочек есть? – продолжал Серьга.

Отец рыкнул гневно, что адресочек выбросил, когда из Германии ехал. Серьга проворчал разочарованно:

– Ну, ты даешь, батя!

– Говорю вам, за вас, дураков, боялся. Даже матери, Царство ей Небесное, не сказал, что нашел отца своего, был на его могиле. Встретил свою сестру…

И дальше рассказал Петруша, что как только приехал он на родину, его сразу в Покрово вызвали: так и так, мол, в Германии были, там-то квартировали, с молодой немкой шуры-муры водили? Смотри у нас! Кто-то из своих, видно, донес на Петрушу. А ведь он хорошо помнил, как отца Никодима отправили в тмутаракань, как Осиповых свели с угора заднегорского, оставив сиротами детей малых. И замолчал Петруша. На полстолетия замолчал.

– Ты хоть помнишь, как звали сестру-то твою? – опять сказал Серьга. – Объявления в газеты дадим, наши и немецкие…

Но вспомнить имени Петруша не мог.

– Какое-то мудреное оно, имя-то, не наше, германьское. А фамилья наша, Валенковы…

– Уж то хорошо, что фамилию помнишь, – съязвил Серьга.

Бабы на него зашумели, зашикали.

– Ну вот, – опять сказал Петруша, – снял я грех с души. Вас повидал, может, в последний раз. Если как все ладно, то теперь уж помру. Только вот на дворе сенокос. Не шибко охота людей от работы-то отнимать…

Бабы желали Петруше выздоровления. Он лишь слабо махал рукой, мол, о чем вы говорите, какое выздоровление…

Посидев еще немного, они стали расходиться.

– Ты, я вижу, не признал меня. – Борис придвинулся к кровати привязанного Петруши. – Борис я, Осипов. Брат Манефин, – добавил гость, решив, что так Петруша скорее вспомнит, кто он такой, Борис Осипов.

– Борис! Слава Богу. Я ведь глазами совсем худой стал. Вижу – какой-то мужик сидит, а кто такой, не разберу. Думал – сосед. А это ты! Давно ли нажился??

Борис отвечал.

– И в Заднегорье уж побывал! Какой ты… А я, голубчик, все – обезножил, ослеп. Контузия-то, она, парень, сказывается. Меня ведь под Сталинградом в окопе землей засыпало-похоронило. Кабы ребята не откопали, то сегодня никто и не узнал бы, как я с сеструхой германьской в ее доме полобызался… – Он помолчал, словно вспоминал что-то. – И мне ведь, Борис, шибко охота последний раз Заднегорье увидеть. С угора нашего на всю Русь глянуть. Сколько за войну мест перевидал, а вот надо же – милее и краше нашего угора нет! Там ведь у меня еще изба осталась. К логу. В черемухах. А они разрослись, – избы-то моей, наверно, и не видно… – Он опять помолчал. – Я ведь и пихту там, под окном, садил. Теперь шибко пригодилась бы пихта-то. Тимофея-то нашего помнишь ли? Он, когда помирал, все жалел, что пихту под окном не посадил – век собирался, и все недосуг было: за пихтой-то для венка пришлось в лес идти. И вот надумался я в память о Тимофее нашем вкопать под окошком пихточку. И ведь прижилась она. Теперь-то большая! Надо бы, Борис, съездить. И веток поломать, чтобы порожней машину не гнать… Ежели как надумаете мне веночек плести…

– Я бы свозил, да у меня машина в ремонте, – словно в чем-то оправдывался Серьга, ерзавший на стуле у окна.

– Рано ты себя хоронишь, – пытался Борис отвлечь Петрушу от невеселых мыслей.

Тот только махнул рукой.

Борис обещал свозить его на родной угор.

– Поторопись. Ежели как все ладно, то скоро помру, – повторил Петруша и велел старухе отвязать его, чтобы лечь поудобнее.

VIII

На следующий день после исповеди Петруши Борис предложил семье сходить в лес за грибами, сбить охотку, а заодно и навестить бабушку Дарью, угостить ее грибовницей. В лес отправились все: ни Татьяна Владимировна, ни Манефа не хотели отставать от мужиков. Грибники спустились под крутой пригорок к Виледи-реке и по временному мосту без перил перешли реку, направились к заднегорскому лесу.

По пути им попалась только одна деревня, Прислониха. Слева, в поле, стоял одинокий дом. Два небольших строения, припавших к земле, скорее всего погреб и баня, находились чуть поодаль, у высокой березы.

– В Прислонихе когда-то часовенка стояла, – рассказывала Манефа по дороге. – А чего с ней сталось, ты, Борис, поди, не знаешь…

Борис пожал плечами.

– Не при тебе уж это было. А гость ты у нас не частый. – Чуть помолчав, Манефа продолжала: ей приятно было, что молодежь с интересом ее слушает. – Никому ведь не мешала часовенка, стояла себе в сторонке. Так нет, нашлись нехристи, запросили у властей эту часовенку, мол, продайте, все равно ведь никому не нужна. Подожгут еще. Много всякого народа по этой дороге ходит-ездит. А мы, мол, деньги дадим, хорошие. Ну и продали ее! Из хорошего доброго леса была часовенка-то, железом крытая. Ничего ей не сделалось. Когда ее разбирали, так мужики дивились, желтые бревна-то, как новые…