Читаем TiHKAL полностью

— За нарушение каждого такого правила полагается штраф вплоть до двадцати тысяч долларов.

— Каких таких правил?

Мы много раз начинали спорить, и каждый раз схема была примерно одинаковой.

Два других агента потихоньку включились в разговор, задавая вопросы скорее из любопытства, чем по необходимости, но им, очевидно, не нравился запах в лаборатории, и скоро они переместились за порог, где стояли, обсуждая какие-то свои проблемы. А мы с агентом Фоска провели в лаборатории еще целый час.

Он внимательно изучил лицензии, которые висели в рамках на стене: одна от DEA на проведение работ с запрещенными препаратами из всех пяти списков, другая от департамента атомной энергетики, позволяющая приобретать нужные мне изотопы, а также официальное разрешение на работу с ядовитыми веществами.

Фоска обнаружил маленький стомиллилитровый шприц и спросил меня, как я его использую. Я ответил: "Для внесения малых доз препарата при хроматографическом делении'.

— А это зачем? — спросил он, увидев пачку стерильных игл для шприца.

— Для снятия лишнего давления аргона через резиновые пробки в замкнутых системах, куда не должна попадать влага — отвечал я.

— По-моему, их можно использовать и для инъекций.

— Это потому, что мне присылают их из городской больницы Сан-Франциско, где они именно так и применяются.

Все, что могло быть как-нибудь использовано для употребления наркотиков, имело и законное лабораторное применение, и агент Фоска не возражал против моих объяснений, по крайней мере не прерывал их. Зато он постоянно царапал в блокноте и делал снимки.

Лейтмотивом беседы, однако, оставались запрещенные препараты. — Нет ли здесь запрещенных препаратов?

— Допустим, есть.

— Вот в этой пробирке 2СВ. Сколько граммов?

— Не знаю точно… Два-три…

— Не могли бы вы ее взвесить?

— Пожалуйста.

Я высыпал порошок на бумагу и положил на весы.

— Три целых четыре десятых грамма.

— А почему так много?

— Я использую его как прекурсор при изучении новых препаратов на базе 2.5-диметоксифенэтиламина с необычными заменителями в четвертой позиции.

Фоска что-то записывает и фотографирует весы.

— Еще запрещенные препараты?

— Вот здесь — меткатинон.

— Откуда?

— Я его синтезировал.

— Зачем?

— Я собираюсь узнать, возможно ли по следам других веществ определить, какой метод синтеза был использован.

— А какие бывают методы?

— Окисление эфедрина либо перманганатом, либо дихроматом.

— Какой метод был использован в данном случае?

— Сейчас посмотрим в моих записях… В данном случае применялся дихромат.

— Вы ведете подробное описание опытов?

— Конечно.

— Почему?

— Потому что для публикаций и патентов нужно, чтобы велась подробная документация.

— А почему вы не ведете документацию по поводу получения образцов для анализа?

— А зачем?

Я немного отвлекся, вспомнив похожую инспекцию, на которой я присутствовал давным-давно в лаборатории в Солано — тогда нас проверяли агенты бюро по наркотикам и опасным препаратам. Особый агент, имени которого я уже не помню, посадил нас за стол напротив себя и очень долго допрашивал по поводу безопасности хранения ядов и химикатов. При этом он сел так, чтобы мы могли видеть пистолет у него за ремнем.

Я внимательно посмотрел на пояс агента Фоски, но если там что-то и скрывалось, то разве что пейджер. Может быть, у него в кармане диктофон? Хотел бы я сейчас иметь диктофон в кармане — память становится совсем дырявой. Но вряд ли у него был с собой диктофон: скорее всего, он полагался только на свой блокнотик и фотоаппарат.

Внимание инспектора привлекла еще одна колба, наверное из-за того, что на ней было написано 'МДМ1. "Что это?" — спросил он, похлопывая по ней. Я ответил, что это моя новая разработка — антидепрессант, аналог димоксамина, моего старого изобретения. Я предупредил его, что, так как я еще не подал заявку на патент, я не хотел бы, чтобы он распространял информацию об открытии. Мы взвесили колбу (не знаю зачем), и все было опять занесено в блокнот. Потом я вышел из лаборатории и разговорился с двумя другими инспекторами, а агент Фоска остался внутри. Может быть, он фотографировал лабораторию, может быть, брал образцы препаратов, может быть, просто подводил итог своим записям. В любом случае, от меня тут ничего не зависело.

Мы поднялись на мансарду, которую я называю моей "волшебной кладовой". "Есть ли здесь запрещенные препараты?" — спросил Фоска, показывая на пыльные полки с бесчисленными колбами и банками. Я вспомнил, какой из бутылок был хлоралгидрат, и предъявил ее. "Откуда бутылка"? — заинтересовался Фоска. "Не помню" — ответил я, — "скорее всего с какого-нибудь склада. На этикетке большое С и сверху IV, так что, наверное, он кошерный."

— Где квитанция о покупке?

— Нет никакой квитанции. Понимаете, в последнее время химические лаборатории подверглись атаке со стороны экологических организаций, и им проще выкинуть все ненужные химикаты, чем хранить их. Поэтому они отдают мне то, что может понадобиться мне в работе.

Мы вышли на улицу, к двум другим агентам.

— Сколько лет вы живете в этом доме?

— Всю жизнь, с тех пор, как мои родители купили его в 1936 или 1937 году.