Читаем Тигана полностью

Лежа без сна в замке Борсо, Катриана покраснела в темноте при этом воспоминании. Какой невозможно юной она, наверное, показалась им тогда. Но ни один из мужчин не рассмеялся, даже не улыбнулся. Она этого никогда не забудет.

– Ты умеешь петь? – вот и все, что спросил Алессан.

Катриана снова уснула, думая о музыке, обо всех песнях, которые она пела вместе с ними за два года путешествий по Ладони. На этот раз ей снилась вода – она плавала в море, дома, и это было ее самым большим, самым сладким удовольствием. Нырять за раковинами летом, в сумерках, среди перепуганных рыб, чувствовать, как вода обволакивает тебя словно вторая кожа.

Потом без предупреждения, без всякого перехода, сон изменился, и она снова очутилась на мосту в Тригии, в сгущающейся зимней темноте, пронизанной ветром, более испуганная, чем могла себе представить. Винить следовало только саму себя, свою гордость, свое мучительное, всепоглощающее, неумолимое стремление искупить вину за то, что они сбежали. Она увидела себя снова, увидела, как взбирается и балансирует на перилах, увидела черную, стремительно несущуюся, бурлящую воду далеко внизу и услышала, даже сквозь громкий рев реки, стук собственного сердца.

И проснулась во второй раз перед самым кошмаром прыжка. Проснулась от стука в дверь, который во сне приняла за стук сердца.

– Кто там? – крикнула она.

– Дэвин. Ты позволишь мне войти?

Катриана резко села на постели и натянула верхнее одеяло до самого подбородка.

– В чем дело? – крикнула она.

– Собственно говоря, я и сам не знаю. Можно войти?

– Дверь не заперта, – ответила она наконец. Убедилась, что одеяла ее полностью закрывают, хотя в комнате было настолько темно, что это не имело особого значения.

Она услышала, как он вошел, но увидела только очертания его фигуры.

– Спасибо, – сказал Дэвин. – Знаешь ли, тебе следовало запереть дверь.

Интересно, подумала Катриана, догадывается ли он, как сильно она ненавидит, когда ей говорят подобные вещи.

– Единственный человек, который может бродить сегодня по дому, – это наша хозяйка, а она вряд ли придет ко мне. Слева от тебя есть кресло.

Она услышала, как он нашел его и со вздохом откинулся на мягкую спинку.

– Наверное, это правда, – ответил он обессиленным голосом. – И я прошу прощения, мне вовсе не следует учить тебя, как о себе заботиться.

Она пыталась уловить иронию, но не услышала ее.

– Мне удавалось неплохо справляться без твоего руководства, – мягко сказала она.

Он помолчал. Потом сказал:

– Катриана, я честно не знаю, зачем я здесь. Сегодня у меня такое странное настроение. Мне так грустно, даже смешно.

В его голосе было нечто очень странное. Она мгновение поколебалась, потом, осторожно поправив одеяла, потянулась, чтобы ударить о кремень.

– Ты зажигаешь огонь в дни Поста? – спросил он.

– Как видишь. – Она зажгла свечу, стоящую у кровати. Потом, несколько жалея о своем ядовитом тоне, прибавила: – Моя мать зажигала одну свечу – всего одну, в память о Триаде, так она говорила. Но я поняла, что она имела в виду, только после встречи с Алессаном.

– Это странно. Так же делал и мой отец, – задумчиво произнес Дэвин. – Я никогда об этом не думал. И не знал, почему он так поступает. Мой отец был не из тех, кто объясняет.

Катриана повернулась и посмотрела на него, но он сидел, утонув в кресле, и крылья подголовника заслоняли его лицо.

– Напоминание о Тигане? – спросила она.

– Должно быть, так. Будто боги Триады не заслуживают полной преданности или соблюдения всех правил из-за того, что допустили такое. – Дэвин помолчал, потом прибавил задумчивым тоном: – Это еще один пример нашей гордости, не так ли? Той тиганской самонадеянности, о которой вечно твердит Сандре. Мы торгуемся с Триадой, качаем чаши весов: они отняли наше имя, а мы отнимаем часть положенных им обрядов.

– Наверное, ты прав, – сказала Катриана, хотя никогда не воспринимала это подобным образом.

Дэвин иногда высказывался в таком духе. Она не считала этот поступок ни проявлением гордости, ни торгом, скорее напоминанием самим себе о том, какая несправедливость была совершена. Напоминанием, как и голубое вино Алессана.

– Моя мать – женщина не гордая, – заметила она, к собственному изумлению.

– А я не знаю, какой была моя мать, – сказал он сдавленным голосом. – Даже не знаю, могу ли я назвать гордым отца. Наверное, я о нем тоже знаю очень мало.

У него действительно был странный голос.

– Дэвин, – резко сказала Катриана. – Наклонись вперед. Дай мне посмотреть на тебя. – Она проверила одеяла: они закрывали ее до подбородка.

Он медленно подался вперед; свеча осветила его безумно растрепанные волосы, порванную рубаху и явственные царапины и следы зубов. Катриану охватил гнев, который постепенно сменился глубокой тревогой, которая не имела к Дэвину отношения. Во всяком случае, непосредственного отношения.

Она скрыла свои чувства за злым смехом.

– Она действительно бродила по дому, как я погляжу. У тебя такой вид, будто ты побывал на войне.

Он с усилием выдавил из себя улыбку, но его глаза оставались мрачными, она это видела даже при свете свечи.

Это ее обеспокоило.