Читаем Тиберий полностью

— Почему ты так считаешь? — удивлялся Тиберий, и тоже опускал глаза, почему-то не смея смотреть другу в лицо. — Если измерять время состоянием здоровья, то тебе еще далеко до конца, а если перспективами на благополучие, то ты и вовсе должен жить вечно. Тебя все ценят и уважают, но, даже будь у тебя враги, я никому не дам в обиду лучшего друга. Меня предавали те, кого я считал друзьями, а я — нет.

Нерва поморщился. Тиберий осекся, но он привык побеждать, поэтому собрался с мыслями и снова заговорил:

— Твои дети преуспевают. Живи же, радуясь их успехам и гордясь своим почетом.

— Жизнь человека не укладывается в твой перечень, — нехотя возразил непреклонный муж, — она включает в себя многое, и в определенный момент соотношение частей и целого приводит к такому состоянию, когда дальнейшее ее продление несовместимо с достоинством римлянина.

«Уж не возомнил ли он себя Катоном!» — подумал Тиберий, но не рискнул сказать что-либо подобное. Для человека, приготовившегося к смерти, все равны: и принцепс, и раб. Поэтому с ним опасно затевать споры на скользкую тему. А для людей в положении Тиберия нет темы, неприятнее, чем о Катоне, ведь Марк Катон, проиграв гражданскую войну, одержал моральную победу и вынес обвинительный приговор сразу всем тиранам. «Определенно, он видит себя Катоном, и знает, что я это понял. Тогда я отвечу так…» — решил Тиберий и заговорил:

— Дорогой мой Нерва, такою смертью ты ранишь меня как друга. Но моя душа и без того вся в ранах, куда болезненнее будет удар по моему доброму имени. Меня не ценят сограждане, они слишком сосредоточены на частном и не понимают, что я радею о целом. Однако потомки наши в конце концов станут умнее нас — они обязаны сделаться умнее, иначе погибнут под обломками Отечества — и вот тогда моя репутация может быть восстановлена… Ты же наносишь ей сокрушительный удар. Прошу тебя, накажи меня самого, но не убивай моего имени! Выскажи мне все в глаза, я выдержу любую критику!

— Поздно, я должен умереть или всем будет хуже.

— Может быть, ты негодуешь из-за того, что на старости лет я позволил себе легкое времяпрепровождение? — осторожно спросил Тиберий. — Но, поверь, серьезные дела государства в порядке, а тратить себя, вникая во все склоки Рима, бесполезно.

Нерва молчал, но то, как он молчал, говорило многое. Тиберий сгорал от стыда.

— Ты своим примером хочешь указать дорогу мне? — продолжал расспросы униженный принцепс. — Многие желают моей смерти и шлют мне проклятья, но самые злобные из них не звучат столь жестоко, как твой немой наказ умереть.

— Мы все катимся в пропасть. Сегодня я еще достоин смерти римлянина, а завтра — уже нет, — сурово изрек Нерва. — Однако пусть живет тот, кто лучше меня.

— Дорогой мой, конечно же, я не лучше тебя. Мое положение не позволяет мне быть лучше, да и сам я уже утратил волю… Но я обязан жить, потому что те, которые идут мне на смену… тем более, не будут лучше. Моя власть лишила меня малейшей свободы, я даже умереть не могу по своему усмотрению.

Нерва скептически усмехнулся, но вдруг застонал от спазм в пустом желудке. Он рассердился на себя, но недовольство обратил на гостя.

— Если ты называешь себя моим другом, то уйди, оставь меня чистым у этого порога, — резко сказал он.

— Пощади мою совесть! — сделал последнюю попытку Тиберий. — Слишком много дурного мне пришлось изведать, снизойди же ко мне из сочувствия к моим страданиям! Пощади мою совесть, она и так безнадежно больна!

— Я умру.

— А я все равно — нет, — решительно сказал Тиберий, в первый раз поднял взор и экспрессивно посмотрел в глаза того, кто не пожалел собственной жизни, лишь бы ударить его в самое сердце.

На обратном пути Тиберий твердо решил переломить свою жизнь и возвратиться в Рим, чтобы встретить приближающуюся смерть как подобает государственному мужу, на боевом посту. Однако на Капреях нашлись дела, а потом остров снова затянул его в свои пещеры.