Читаем Тяпа полностью

И тогда старый ветеринар вывел их на безлюдные холмы Гончарки и выпустил. Оставил в доме только Тяпу — слабого, старого, безразличного. Ему не выжить без человека… Вместе с женой и Тяпой он спустился в подвал и там пережидал последний всплеск безумствования зелено-серых. Каждую ночь осторожно выходил и прислушивался. И когда наступила тишина, он понял — в городе свои…

Старый ветеринар и его жена вышли на улицу. Мимо них, грохоча, проходили танки с красными звездами на бронированных боках, над ними низко проносились самолеты с красными звездами на крыльях, по мостовой шли солдаты — и у них на шапках тоже поблескивали красные звездочки.

Жена ветеринара от увиденного заплакала.

— Ну, пойдем, — сказал ей старый ветеринар. — Чего плакать? Теперь все будет хорошо.

Они вернулись в дом и принялись за уборку. Тяпа поднял голову, посмотрел на них, как будто пытаясь нечто сообразить, но ничего не сообразил, шумно вздохнул и снова положил ее на передние лапы.

Разве песик знал, что сейчас произошло? Разве мог он догадаться, что совсем недалеко отсюда идет по узенькой тропинке — среди обгорелых обломков зданий взорванного Крещатика — Юрий Иванович… Вчера еще, задыхаясь и поправляя очки, Яновский полз в зарослях желтого лозняка Левобережья и, раздвигая разросшиеся ветви кустов, жадно вглядывался в уже видный без всяких биноклей, вознесшийся на крутых взгорьях над Днепром Киев. Зеленые вспышки ракет, цепочки трассирующих пуль. Пламя над городом. Все это было вчера… Юрий Иванович поднялся по Прорезной, свернул на Владимирскую, он был совсем недалеко. В дождливом небе, смешиваясь с дымом, почти неотличимые от него, медленно плыли облака…

Думал ли Яновский о Тяпе? Трудно сказать. Наверное, иногда вспоминал. Очень уж много горя обрушилось за эти два года — гибель друзей, близких… И все же, оказавшись снова в родном городе, он, должно быть, не мог не вспомнить о Тяпе. И когда по улице пугливо пробегала какая-нибудь жалкая собачонка, Юрий Иванович невольно вглядывался: а вдруг… Но, допустим, они бы встретились, разве мог бы сейчас Юрий Иванович забрать Тяпу? Куда? Над ним было мокрое задымленное небо самой жестокой войны. Нечего было и думать об этом. Юрий Иванович молча шел по Киеву. А собака по-прежнему жила у старого ветеринара. Новый хозяин Тяпы тоже не побежал немедленно разыскивать прежнего. Да жив ли Яновский? А если жив, где его искать в такое-то время? Может быть, он за тысячу километров? Может быть… Все может быть.

Впрочем, старый ветеринар об этом и не очень думал. У него было много насущных забот и дел… Когда он подобрал полуживую собаку Яновского, ему казалось, что это он делает для милого человека, которого знал с давних довоенных пор. Но за несколько месяцев осени незаметно старый ветеринар и жена его привязались к Тяпе, он тронул их сердца своим жалким видом, прожитой жизнью, о которой они только могли догадываться, такой же сложной, как у людей, может быть, еще более сложной. Они уже как будто забыли о прежнем хозяине Тяпы, о том, что собирались вернуть ему собаку, теперь это была их собака. Она отсиживалась с ними в подвале, она вместе с ними голодала и грелась у скудного огня железной печурки. Жила она с ними — и ладно, а там будет, как будет…

Днем старый ветеринар пытался устроиться на работу, по вечерам писал письма, запрашивая разные военные учреждения о своих взрослых сыновьях, связь с которыми прервалась тогда, в проклятом сорок первом. Каждый день, тревожно ожидая, заглядывал он в пустой почтовый ящик: что ответят ему?

А жена старого ветеринара целый день возилась по дому — штопала, прибирала, варила. Иногда она наливала в кастрюльку суп из картофельных очистков выходила на распухших ногах к открытому простору холмов Гончарки и звала выпущенных туда собак. Некоторые приходили. Они одичали и стояли вдали, не решаясь приблизиться. Может быть, это были даже другие собаки, она не помнила. Женщина ставила кастрюльку на землю и отходила подальше… Собаки торопливо хлебали черное варево и, поджав хвосты, убегали…

Старый ветеринар возвращался поздно, он соскучился по работе.

В один из мглистых вечеров он воткнул вилку в розетку, из черного рупора раздался голос: радио заработало.

Еще через несколько дней он щелкнул выключателем — вспыхнул свет.

Возвращалась прежняя жизнь.

А Тяпа лежал у печурки и, несмотря на тепло, дрожал. Шерсть не вырастала, кожа была горячей и чесалась.

Его покорное равнодушие к жизни огорчало старого ветеринара. Он не хотел расставаться с Тяпой, но безрадостность собаки не давала ему покоя. Если б он был просто человек, как все люди, или, по крайней мере, большинство из них, он, наверное, считал бы, что у собаки такой характер. Но старый ветеринар понимал породу, хорошо знал ее нрав. Поведение Тяпы свидетельствовало о жестоком и длительном потрясении собачьей души. Время шло, а в собаке ничего не менялось. Нужно было другое — не менее глубокое потрясение: ничем иным к смыслу существования ее, очевидно, не вернуть.

И тогда он решился все же…