Читаем Тевтонский орден полностью

Есть и другие признаки, по которым можно узнать колонистов французского происхождения. Они настолько сохранили национальный тип, что француз, попав вдруг из французской деревни в деревушку вроде Цитена, испытал бы очень странное ощущение при вид этих крестьян, совершенно похожих на наших: он непременно почувствовал бы желание заговорить с ними по-французски, но они не поняли бы его, и у них не оказалось бы с ним ничего общего. Во время моего последнего путешествия по Германии мне самому пришлось встретиться с поразительным доказательством этой устойчивости французского типа. Как-то раз в театре, который в тот вечер был полон сверху донизу, я в антракте занимался рассматриванием публики; Вдруг мой сосед сказал мне: «здесь есть ваш соотечественник; присмотритесь хорошенько, и вы его найдете». Мои глаза скоро остановились на одном из присутствующих, и я, не колеблясь, указал его моему собеседнику. Я не ошибся; так быстро открытая мною особа оказалась членом германского парламента с чисто французским именем, унаследованным от предков-гугенотов. Присмотревшись ближе, я заметил однако в своем соотечественник что-то странное: это было французское лицо без французского выражения. Бегейм-Шварцбах коротко и верно определяет, чем потомки французских изгнанников отличаются от своих соотечественников и в чем они остались похожи на них. «Почти у всех них, говорит он, темные волосы и темные глаза с блестящим и пытливым взглядом; они среднего роста со стройным станом; изящные, длинные и тонкие пальцы их женщин резко отличаются от толстых, неуклюжих пальцев немок; но на лицах их лежит печать спокойствия, флегма немецкого добродушия, которая совершенно меняет эти французские физиономии».

Чем больше проходить времени, тем более сглаживаются эти различия; семьи различного происхождения, прежде сторонившиеся друг от друга, все чаще и чаще смешиваются путем браков, и с другой стороны возрастающая быстрота и удобства сообщений разбивают и рассеивают эти маленькие союзы иностранцев, прежде державшиеся так крепко. Уже давно юридические привилегии гражданского и политического характера, дарованные в свое время колонистам, успели исчезнуть, и дети переселенцев подчинились общим законам. Одни только меннониты удерживали за собой до наших дней свободу от воинской повинности, которая была им пожалована Великим Курфюрстом и подтверждена Фридрихом Великим. Уже после того, как Пруссия получила конституцию и воля короля перестала быть единственным законом, министры все еще ставили привилегию меннонитов выше конституции; но в 1867 г. парламенте Северной Германии, несмотря на поднявшиеся в защиту меннонитов протесты, вотировал 57-ю статью: «Каждый немец обязан военной службой, и никто не имеет права замещать себя при исполнении этой обязанности». С того времени эти враги войны эмигрируют массами. Пришедши из Чехии в Пруссию, они теперь уходят из Пруссии в Америку. «Но что же из того! говорит Бегейм-Шварцбах. Они давно уже дали все, что могли дать. Государство вознаградило их довольно щедро, а государство есть живой организм, подчиненный законам роста, и не может дозволить держать себя в наложенных на него несколько веков тому назад узах».

Таким образом, эти иностранцы, пришедшие со всех концов Германии и Европы, слились в одно целое с принявшим их в себя народом: теперь в Пруссии есть только пруссаки. Во время опасности все они проявляли одинаковую любовь к приемному отечеству: в 1814 г. меннониты, не имея возможности сражаться, отдавали на общее дело свои деньги. Французам нечего и пробовать заговаривать с потомками французских выходцев насчет общности происхождения; самые любезные из них спешат тогда заявить, что они «истые немцы до глубины своей души». Некоторые же из них оскорбляют самих немцев крайностями своего германофильства, как это было с тем господином, который перед самым началом войны 1870 года с кафедры Берлинского университета просил прощение у Бога и у людей за свое французское имя. Позволив себе еще раз обратиться к личным воспоминаниям, я скажу, что если я был очень радушно принят в маленькой французской колонии в Ганау, где дамы так сострадательно ухаживали за нашими больными пленными, то с другой стороны единственный крупный разговор в Германии после войны вышел у меня как раз с берлинским французом.