Утро. Еще темно, но я знаю, что наступает утро.

Мне бы не хотелось, чтобы все закончилось на этой шикарной итальянской кухне. Она теперь вызывает у меня неприятные ассоциации.

Я открываю дверь. Коридор кажется полупрозрачным. Сквозь его стены уже просвечивает что-то другое. Но я все равно хочу успеть выйти отсюда.

Поворот, лестница, еще один коридор.

Мой номер.

Вещей немного. Паспорт, билеты, деньги – все на месте.

Снова лестница. Приемная стойка. Черноволосая и непропорционально толстозадая слегка заспанная женщина встает, шелестит бумагами и улыбается. Ее голос я не слышу. Я уезжаю. Откуда-то сбоку стремительно выбегает молодой парень, тоже брюнет, с расплывающимися чертами лица и пытается вырвать у меня из рук сумку. Я машу свободной рукой.

6.25

Стеклянные двери раздвигаются. Там солнечный свет и мое такси.

Холодец по-преображенски

Шел солдат со службы домой.

И довелось ему остановиться на ночлег в одном доме.

Смотрит солдат – а хозяйка мрачнее грозовой тучи сидит. Подала на стол, налила гостю чарку водки, а сама под ноги себе уставилась и молчком молчит.

Закончил солдат с трапезой, выпил свежего квасу, набил трубку табаком и спрашивает, как будто невзначай:

– Ну, рассказывай, молодица, что за горе у тебя приключилось?

Вздохнула хозяйка:

– Да горя-то, служивый, и нету никакого. Завтра ко мне внучка из города приезжает. На каникулы, стало быть. Внучка-то моя, Машенька, умница-разумница, в столичном университете на «отлично» учится. Вот только по дому сильно скучает. Весь год, почитай, мне письма слала: как я приеду к тебе бабушка на каникулы, как пойду в лес по грибы-ягоды, как Жучка от радости залает, как Маруська урчать и ласкаться станет…

– Ну и отчего же тебе тогда печалиться? – удивился солдат. – Радостный разворот событий ждет вас обеих. Нечего горевать, а лучше, битте-дритте, подобающим угощением озаботиться.

– Так в том и загвоздка! – Хозяйка в ответ застонала. – Машенька моя больше всего на свете мой студень домашний любит. Нигде, говорит, такого не пробовала. Ни в ресторанах городских, ни в буфетах на вокзале, ни в иноземных макдоналдсах. Только у тебя, говорит, бабушка, такой студень бывает.

– Эко диво – студень! – Солдат в усы ворчит и трубку свою раскуривать принимается. – Для такой доброй хозяйки никакого затруднения в этом контрпункте быть не должно.

– Затруднений-то никаких нет, касатик! Но и говядинки, чтобы этот мой студень делать, тоже нет.

– Как так? – удивился солдат.

– А так! – в сердцах отвечает хозяйка. – Обещали мне на нашем мясокомбинате хорошую говяжью лопатку! А сами взяли да и обманули! Сегодня утром приходят: мыши, говорят, съели. Экие бесстыжие рожи! Знаю я, что у них за мыши! Останется теперь внучка моя без студня своего любимого! Ни за что себе этого не прощу! Лучше бы я загодя в райцентр съездила да сама на рынке говядинки и купила. А я понадеялась на наших дармоедов, а все зря! Эх, да что теперь говорить!

Докурил солдат трубку, пепел выколотил и специальной медной щеточкой чашку трубочную вычистил.

– Горю твоему помочь можно, молодица, – степенно солдат говорит.

– Как же это так, кавалер ты мой заслуженный?

– А вот как! Перво-наперво, неси топор…

– Ты что это выдумал, служба?! Из топора, что ли, студень варить? Не смеши людей, не те нынче времена! Это раньше ваш брат солдат все подряд из топора варил!

Крякнул солдат от досады.

– Ну, тогда как знаешь! Я помочь тебе хотел! А ты вон чего: из топора, говоришь, студень варить! Меня, преображенского гренадера, за стройбатника комиссованного держишь, что ли?! Ну, нет!

Отвернулся солдат и брови нахмурил.

– Ой, прости, касатик! Все сделаю, что велишь. Лишь бы внучке моей драгоценной угодить! Она, поди, в науках своих совсем иссохлась! Говори, служивый, говори, чего хотел! Слова поперек не услышишь!

– Я-то скажу, – отвечает солдат. – Но сначала ты мне должна перед Господом Богом и святыми угодниками страшное обещание дать!

– Какое такое обещание? – забоялась хозяйка. – Мы люди мирные, никого не обижаем. Ежели что против государства в твоем студне есть, так нам того не надобно. Обойдемся.