Читаем Terra Nipponica полностью

Тем временем призывы Сига Сигэтака возымели действие и горный туризм получает значительное распространение. Несмотря на новые «морские» веяния, японцы не смогли забыть ни про горы, ни про свое обыкновение выпивать после купания в горячем источнике. Тем не менее и пребывание на морском побережье сделалось делом модным и привычным. Так реализовывалась двойная сущность природы Японии – страны гор и страны моря. Море и горы как метки идеального пейзажа существовали в общественном сознании на равных основаниях. Не случайно известный литератор и альпинист Кодзима Усуи (1873–1948) восхищался морем и горами в одинаковой степени. Вознося хвалы снежной шапке на горе Фудзи, он находит, что, подобно тому как белый цвет вбирает в себя весь возможный световой спектр, так и Фудзи является носительницей всех возможных сверхценностей – справедливости, святости, чистоты, незапятнанности, совершенства[466]. Такой же «колористический» подход он использует и при описании моря: его голубизна успокаивает, его безбрежность приводит автора в байронический восторг, а нервную систему успокаивает мерно-музыкальный плеск волн – явление, которое в традиционной культуре Японии никогда не привлекало внимания (в то время в связи с убыстрившимся темпом жизни и ломкой привычного уклада нервные заболевания действительно получили широкое распространение).

Как и в прежние времена, горы и воды составляли для Кодзима каркас природной картины, но вода пресная на глазах становилась солонее. Поэтому с вершины горы Фудзи литератор Кодзима своим орлиным взором прозревает вовсе не реки и озера (а они оттуда и вправду видны), а море – причем даже те весьма отдаленные от вершины места, которые в действительности оттуда наблюдать невозможно[467].

Афиша выставки фотографии, посвященной горам и водам

Кодзима Усуи рисовал новую для японской культуры картину. Это касается не только моря, но и гор: взбираясь на вершины, он описывал открывающийся оттуда вид, что было, повторим, прежде не принято. Тем не менее в его описаниях можно видеть и преемственность по отношению к традиционной картине мира. Трудно отделаться от ощущения, что он сидит на веранде дома в своей усадьбе и – находясь на некотором возвышении – созерцает свой освященный традицией сад. Тот сад, в котором камни – это не только разукрупненные горы, но и окаменевшие символы правильных человеческих отношений. Поэтому он и уподобляет Фудзи государю, а все другие горы его весьма обширной страны – подданным императора. «Фудзи – словно государь – скромна и будто бы не осознает своего величия; те же горы у ее подножия, что взирают на нее вблизи, видятся исчезающе малыми, и они не в состоянии оценить ее величия – как не способны оценить окружающие величие гения»[468]. В другом своем сочинении автор уподоблял окружающие Фудзи горы ее младшим сестрам[469].

В таком саду, который обозревает человек – то ли с веранды, то ли с вершины горы, заиленный пруд превращается в безбрежное море, посреди которого высится обитель бессмертных – гора-остров Хорай. В построениях Кодзима Усуи это не сказано напрямик, но идея о том, что Япония – это и есть обитель отличных по своим качествам людей, явно зрела в общественном сознании. Сочинение Сига Сигэтака оказалось рубежным в деле осмысления японской природы. Теперь все больше мыслителей говорят о ее достоинствах и соотносят их с качествами японского народа. Оптимистический настрой (климат?) эпохи раскрашивал природу в самые радужные и прельстительные тона. Так, ведущий литературовед своего времени Хага Яити (1867–1927) в эссе, озаглавленном «Любить деревья и растения, наслаждаться природой» (1907 г.), утверждал: климат и природа страны настолько хороши и мягки, а окружающие японца ландшафты настолько «улыбчивы», что и сами японцы просто не могут не источать ответные улыбки[470].

Сочинение Сига Сигэтака было многим обязано традиционному для Японии географическому детерминизму: земля Японии прекрасна, а потому страну ожидает блистательное будущее. В стране находились и противники такого подхода. Так, Нитобэ Инадзо в своей работе 1904 г. «Островной характер» писал, что национальный «островной характер» (симагуни кондзё) японцев, к которому он относит узколобость, упрямство, самомнение, подозрительность, велеречивость и чрезмерную гордость, не имеет отношения к географии. Причина же формирования таких национальных особенностей лежит в истории – в политике изоляционизма, проводившейся сёгунатом Токугава[471]. Для преодоления этой «узколобости» Нитобэ советовал проводить колониальную экспансию. Таким образом, несмотря на разницу подходов, и Сига Сигэтака, и Нитобэ Инадзо решительно одобряли активную внешнюю политику тогдашней Японии. Оба доказывали одну и ту же теорему, но разными способами. Именно Нитобэ Инадзо стал первым заведующим кафедрой по изучению колоний, которая была создана в Токийском университете в 1908 г.

Нитобэ Инадзо