Но, услышав это, один экскурсант, сегодняшний, сытый человек, громко сказал в ленинском кабинете: «Вот чудак! Дон Кихот! Игра в благородство! Неужели ж не мог съесть лишний кусок хлеба с маслом, лишнюю тарелку супа? Кто ему запрещал?»

И всем нам, кто был рядом, маленьким и взрослым, стало нестерпимо стыдно за этого, сытого…

И все мы, кто был в кабинете, сказали друг другу: «Побольше бы человечеству таких чудаков…»

Никто не запрещал Народному комиссару. Только его человеческая совесть. Он просто не мог взять для себя или своих детей лишний грамм в те дни, когда голодали все дети, женщины и старики, рабочие у станков и бойцы на фронте; когда недоедал Ленин… Народный комиссар делил судьбу со своими товарищами по партии. И со всем народом.

Я надеюсь, вы понимаете, ребята: это не игра в благородство, а само благородство. Народный комиссар был один из беззаветных, бескорыстных, мужественных Рыцарей Революции…

Капитан оглядел притихших ребят, встретил множество глаз — ясных, внимательных, строгих. Подумал благодарно: «Понимают».

И пока он переводил дыхание, Лесь шепнул Вячу:

— Ну вот, а ты говорил «чудак»!

— Я говорил «чудак»? — зашипел Колотыркин.

— Да. Про ученых, которые себе привили болезни. И про Мичурина, когда он сад перетаскивал. И у тебя были усы.

Вяч приставил ко лбу палец и покрутил им. Но Лесь уже смотрел на капитана. Капитан продолжал:

— Наше судно будет продолжать дело его жизни — кормить людей. Мы повезем продукты, одежду, станки, автомобили, медикаменты и сельскохозяйственные машины народам, которые борются за свою свободу и независимость, мы повезем их Вьетнаму, который победил врагов и теперь отстраивает свои разрушенные города и села.

Нашей молодой республике никто не помогал, мы были первыми. Теперь мы сильны и протягиваем руку друзьям на планете.

Капитан поднял руку, он произнес клятву:

— Обещаем вам, ребята, что с честью пронесем славное революционное имя народного комиссара по всем морям и океанам, на всех широтах, куда нас пошлет Родина!

И Вяч подумал: «Пусть бы в клотиковом фонаре перегорела сейчас лампа. Я бы вызвался: «Вверну запросто!» И полез бы. И пусть меня сфотографируют для «Теплобережной правды». А если не сфотографируют, я все равно влезу и вверну».

— Ваш катер прибыл, ребята!

Далеко внизу на зеленой зыби плясало маленькое суденышко.

Все расселись вдоль бортов на банке, которую только сухопутные лягушки называют просто скамейкой. Катер помчался к берегу. С палубы отъезжающим махали матросы. Лесь крикнул:

— Счастливого плаванья! Три фута под килем!

Такими пожеланиями всегда обмениваются заправские моряки.

Вяч крякнул с досады:

— Я вспоминал, сколько футов! Всегда буксуешь, а тут выскочил!

Лесь засмеялся.

Громада судна отодвигалась. Солнце освещало белые буквы на черном борту, гордое имя, рожденное революцией.

ГЛАВА 14

— Все вы, сколько вас ни есть — ни с места!..

Антон получил последнюю увольнительную на берег и на автобусе привез 5-й «Б» до самой набережной. Все разбежались по домам. И пошли в свою прощальную — до новых встреч! — прогулку четыре товарища: Антон Петров, Георгий Король, Александр Мымриков и Вячеслав Колотыркин. Они шли по набережной все в ряд, неспешным моряцким упористым шагом и локтями тесно касались друг друга.

Наверно, шли ладно, потому что пожилой незнакомый человек улыбнулся и сказал одобрительно:

— Экая добрая гвардия!

А встречные девушки смотрели не только на Жору Короля и не только на Антона, который сегодня был очень хорош в своей новой форме, а на всех четверых, даже на пятерых, не забудьте: впереди бежал на вытянувшихся за лето лапах улыбающийся Щен. Он нашел их сразу, как только с автобуса они ступили на твердую землю.

В газетном киоске у нового киоскера Антон купил для Мымрикова и Колотыркина прозрачные конверты с наборами марок. И пообещал: «Буду слать письма с марками со всех континентов, из всех портов».

У павильона «Русские блины» поприветствовали Анну Петровну и отобедали впятером, считая Щена. Потом Король отпер законсервированный фургон, достал закрытую обувную коробку.

— Держи, Антоша. Я свое обещание выполнил. Будут впору.

Антон стал вдруг багровым, как вареная свекла. Он держал коробку в больших руках так осторожно, словно в ней лежали хрустальные башмачки Золушки.

— А что там?

Вяч без приглашения столкнул картонную крышку. Там и в самом деле лежали башмачки! Может, не хрустальные, однако любая сказочная принцесса за честь сочла бы надеть их на королевский бал. Сплетены из прозрачных ремешков, прозрачные каблучки с серебряными ободками.

— Дари! — щедро сказал Жора. — Дари, Антоша, от себя!

Лесь и Вяч с удивлением глядели на Антона: он покрылся горошинами пота, собрал покрасневший лоб в гармошку и поставил брови шалашиками, точно как обиженный Щен. Наконец он выдавил из себя слова: