А поскольку я и сам сыграл не последнюю роль в том, что произошло, было невозможно избавиться от чувства, что я частично в ответе и за убийства, которые за этим последовали. Что, вне зависимости от того, знал я про них или нет, в некотором роде во всем этом есть и моя вина.

Через какое-то время мать начала ворочаться во сне. Ее дыхание переменилось, а слабое попискивание сердечного монитора рядом со мной стало чуть громче – хотя наверняка я это всего лишь себе вообразил.

Она открыла глаза.

Я молча выжидал, пока мать несколько секунд просто смотрела в потолок. Потом она повернула голову и пустым взглядом посмотрела на меня. И тут на лице у нее отразилась такая печаль, какой я на нем еще никогда не видел. Как будто она хотела потянуться к кому-то – дотронуться до него, но толстое прозрачное стекло перед ней не позволяло этого сделать.

– Знаешь, твоя жизнь могла бы быть намного лучше, – сказала она.

Я припомнил фотографии, которые видел в доме: моя мать – совсем молодая женщина, полная надежд и мечтаний, так задорно смеется, словно весь мир полон для нее радости. Прямо сейчас контраст был разительным.

– Ма, – произнес я. – Это я. Пол.

Она уставилась на меня. Меня беспокоило, что мать может отреагировать так, как во время моего первого визита, но нет: через секунду выражение ее лица изменилось, печаль сменилась чем-то более светлым, хотя и перемешанным по-прежнему с меланхолией и растерянностью.

– Ты так вырос… – произнесла она.

– Так и есть.

– Да, я знаю. Или, по крайней мере, ты так только думаешь. Все так думают в твоем возрасте. Но это не мешает мне волноваться за тебя. За своего сына, который один-одинешенек вышел в огромный, бескрайний мир.

Я сглотнул.

Она не была со мной прямо сейчас, но я знал, где сейчас ее разум и что он там видит. Мне не надо было закрывать глаза, чтобы представить себе тот последний день на вокзале, когда мы вместе дожидались поезда. Я уезжал поступать в университет, мои сумки стояли на платформе рядом со мной. Хорошо помню, что она мне тогда сказала.

«Не успеешь оглянуться, вот уже и Рождество».

Теперь же мать просто грустно улыбнулась.

– И я знаю, что ты уже не вернешься, – добавила она.

Несколько секунд я просто молчал. Точно так же, как и в тот раз.

А потом наклонился к ней и тихо произнес:

– Нет, не вернусь. Прости.

– Тебе не нужно просить прощения.

– Тебе из-за этого грустно?

Мать легонько покачала головой, а потом подняла взгляд к потолку и опять улыбнулась, на сей раз скорее самой себе.

– Я буду по тебе сильно скучать, – сказала она. – Но я рада за тебя. Я хочу, чтобы ты вышел в люди и делал великие дела. Это все, чего мне всегда хотелось. Чтобы ты избавился от этого места и всего, что тут произошло. Мне хотелось бы забросить тебя как можно дальше, чтобы ты вырос большим и сильным в каких-нибудь краях получше наших. Чтобы у тебя была достойная жизнь. Мне все равно, если ты даже вообще ни разу не подумаешь обо мне. Главное, что это я буду о тебе думать.

Я ничего не ответил. Я не знал, что происходило в голове моей матери в тот день, а у самого меня никогда не было детей, чтобы я смог лучше понять идею той безоговорочной жертвы, которую она была готова принести.

«Это все, чего мне всегда хотелось».

«Чтобы ты избавился от этого места и всего, что тут произошло».

Все эти годы мать знала об этих убийствах, совершенных подражателями. Сохранила газеты с подробностями связанных со мной преступлений, о которых я блаженно не имел ни малейшего представления. Позволила мне осуществить свой спасительный побег, а потом в мое отсутствие безропотно несла ту ношу, которая должна была лежать на моих плечах.

Она защищала меня.

– Я поднимался на чердак, ма, – сказал я.

При этих моих словах ее улыбка дрогнула. Как будто сказанное мной вызвало помехи на приеме, перебив ясный сигнал, который она получала, – словно по экрану ее воспоминаний вместо изображения вдруг побежали косые дергающиеся полосы. Я сразу же пожалел об этих словах. Если все эти годы мать делала все это ради меня, то теперь явно наступил мой черед взвалить на себя эту ношу. Главное, чтобы ничто не омрачало ее последние дни и часы.

– Что это было? – спросила она.

– Ничего, ма.

Мать размеренно дышала. Текли секунды.

А потом она слегка нахмурилась и произнесла:

– Мне нужно тебе кое-что сказать.

– Что?

Опять тишина. Лишь тихое дыхание.

– Я просто не могу вспомнить, что именно, – наконец сказала она.

Я все ждал. Я понятия не имел, о каком времени и месте мать теперь говорила, поскольку мои собственные слова явно сбили ее с толку. Была ли она по-прежнему на вокзале вместе со мной в тот день? Или эти ее мысли пришли откуда-то совершенно из другого места?

Но ответ на этот вопрос я так и не получил. В каком бы мире сновидений моя мать ни пребывала до моего прихода, теперь она вновь вернулась туда.

12

«Вы хотите сказать, что моего сына убили из-за какого-то призрака?»

Вернувшись в отдел, Аманда все еще обдумывала этот вопрос. И вместо того чтобы направиться прямиком к себе в кабинет, вошла в лифт и нажала на кнопку цокольного этажа.