Читаем Тень ветра полностью

В тот же вечер я отправилась к отцу на Кладбище Забытых Книг и спрятала романы там, где никто, в том числе и Хулиан, не смог бы их обнаружить. Уже стемнело, когда я уходила оттуда. Спустившись по Лас-Рамблас, я добралась до Барселонеты и побрела по пляжу, пытаясь найти то место, где мы с Хулианом в последний раз любовались морем. Пожар, полыхавший в Пуэбло Нуэво, был виден издалека. Янтарно-огненные языки пламени плескались над морем, облизывая небо, а клубы дыма черными сверкающими змеями поднимались вверх. Когда на рассвете пожарным удалось, наконец, справиться с огнем, от нашего склада не осталось ничего, кроме остова из металла и камня, поддерживавшего крышу. Там же я встретила Льюиса Карбо, десять лет прослужившего на складе ночным сторожем. Он с грустью взирал на дымящиеся руины, все еще не веря своим глазам. Брови и волосы у него были опалены огнем, а кожа блестела, как мокрая бронза. Он рассказал мне, что пожар начался около полуночи и до рассвета уничтожил тысячи книг, превратив их в гору пепла. Льюис все еще сжимал в руках сборник стихов Вердагера[101] и два тома истории Французской революции, которые успел вытащить из огня. Больше ничего спасти не удалось. На помощь пожарным пришли многие члены профсоюза. Один из них сообщил мне, что при разборе завалов было обнаружено сильно обгоревшее тело. Сначала человека сочли погибшим, но потом кто-то заметил, что он еще дышит, и его отправили в больницу Дель Map.

Я узнала его по глазам. Кожу, руки и волосы опалил огонь, тело под бинтами было сплошь живой раной. Доктора не верили, что он выживет, и его, накачанного морфином, перевели умирать в маленькую изолированную палату в конце коридора с видом на пляж. Я хотела взять его за руку, но одна из медсестер предупредила меня, что под повязкой почти нет живой плоти. Огонь уничтожил его веки, и его теперь навсегда открытые глаза смотрели в пустоту. Медсестра, которая увидела, как я валяюсь на полу и рыдаю, спросила, знаю ли я пострадавшего. Я ответила, что это мой муж. Когда в палату зашел священник, торопившийся благословить умирающего, я накричала на него и прогнала прочь. Прошло три дня, а Хулиан был все еще жив. Врачи утверждали, что это чудо и желание жить в нем так сильно, что ни одно лекарство не способно сравниться с ним. Они ошибались, это не было желание жить. Это была ненависть. Спустя неделю, когда стало ясно, что тело, тронутое печатью смерти, упорно продолжает ей сопротивляться, Хулиана официально зарегистрировали как Микеля Молинера. Ему пришлось провести в больнице еще одиннадцать месяцев. Одиннадцать месяцев в молчании, с горящими, всегда открытыми глазами, не знающими покоя.

Я приходила к нему каждый день. Вскоре все медсестры обращались ко мне на «ты» и даже приглашали пообедать с ними в сестринской. Все они были одинокие, сильные духом женщины, ожидавшие своих мужчин с фронта. Некоторые возвращались. Меня научили промывать и обрабатывать ожоги Хулиана, накладывать ему повязки, менять простыни и заправлять постель, беспокоя его как можно меньше. А еще меня научили не питать надежд когда-либо вновь увидеть в этом сожженном человеке того, кем он был раньше, до страшного пожара. На третий месяц ему сняли повязки с лица. Голова Хулиана стала похожа на голый череп. У него не было больше ни губ, ни щек. То, что теперь было на месте лица, напоминало голову сожженной куклы. Глазные впадины увеличились, и живыми на его лице казались только глаза. Медсестры никогда мне об этом не говорили, но я знала, что при виде Хулиана они испытывали отвращение и страх. Врачи объяснили, что на месте ожогов, по мере того как заживают раны, начнет медленно нарастать новый слой кожи, но он будет уже поврежденным, фиолетовым, похожим на кожу рептилии. Никто из медиков не осмеливался делать предположения по поводу его душевного состояния. Все сошлись на том, что Хулиан-Микель в огне потерял рассудок и теперь ведет растительное существование, не умирая только благодаря самоотверженным заботам супруги, не теряющей надежды в ситуации, когда у других на ее месте давно бы опустились руки. Но я смотрела в глаза Хулиана и знала, что он где-то там внутри и что он продолжает терзать себя. И ждать.

У него сгорели губы, но врачи считали, что голосовые связки не пострадали, а ожоги языка и горла зажили несколько месяцев назад. Все придерживались мнения, что Хулиан ничего не говорит, поскольку лишился рассудка. Однажды вечером, спустя шесть месяцев после того страшного пожара, мы остались наедине в его палате. Наклонившись к нему, я поцеловала его в лоб.

— Я люблю тебя, — сказала я.

Горький звук, почти хрип, вырвался из подобия собачьей пасти, бывшей когда-то ртом. Глаза Хулиана покраснели от слез. Я хотела вытереть их платком, но звук снова повторился.

— Оставь меня, — хрипло произнес Хулиан.