Исходя из той скудной информации, которую ему удалось раздобыть в издательстве Кабестаня, Фумеро понял, что Хулиан живет в Париже. Но Париж слишком велик, а в издательстве, судя по всему, никто не знал точного адреса Каракса. Никто, кроме женщины по фамилии Монфорт, которая отказывалась Фумеро его сообщить. Несколько раз тот тайком шел за ней от самого издательства или ехал в трамвае, оставаясь незамеченным и чуть ли не дыша ей в затылок. Женщины никогда не обращали внимания на Франсиско Хавьера Фумеро, а если порой какая-нибудь из них и задерживалась на нем взглядом, то тут же отводила глаза, словно не желая его замечать. Однажды ночью, проследив за Монфорт до самого подъезда ее дома на площади Пино, Фумеро вернулся домой и там, ожесточенно мастурбируя, представлял, как медленно и методично вонзает нож в тело этой женщины, смотря ей в глаза, погружая острое лезвие каждый раз не более чем на два-три сантиметра. Вот тогда бы она скорее всего соизволила дать ему адрес Каракса и обошлась бы с сеньором Фумеро с тем почтением, с каким надлежит относиться к офицеру полиции.

Хулиан Каракс был единственным из тех, кого Фумеро намеревался убить, не зная, когда осуществит задуманное. И теперь, вновь услышав это имя, Фумеро улыбнулся той самой улыбкой, которая так пугала его соседок проституток – зловеще, не моргая, медленно проведя языком по верхней губе. Перед его глазами все еще стояла картина из прошлого: Хулиан Каракс в огромном доме на бульваре Тибидабо, целующий Пенелопу. Его Пенелопу. Его любовь к Пенелопе Алдайя была настоящей, чистой, думал Фумеро, такой, как показывают в кино. Фумеро был страстным поклонником кино и ходил туда не реже двух раз в неделю. Именно на одном из сеансов он понял, что Пенелопа – любовь всей его жизни. Всех остальных своих женщин, в особенности мать, Фумеро считал шлюхами. Дослушав рассказ Хорхе о его злоключениях, он решил, что не будет о него мараться. Фумеро был даже рад, что жизнь вновь свела их. Однажды у него было видение, совсем как в тех фильмах, которые он обожал: в том видении Хорхе Алдайя оказался тем человеком, который сдал ему всех остальных. Он знал: рано или поздно все эти гордецы и гордячки запутаются в паутине инспектора Фумеро.

6

Зимой 1934 года братьям Молинер удалось наконец довести до конца судебную тяжбу с Микелем и выставить его с виллы Пуэртаферриса, которая и по сей день пустует, постепенно превращаясь в руины. Их единственной целью было выбросить Микеля на улицу, лишив даже того немногого, что у него еще оставалось: его книг, свободы и добровольного уединения; всего того, что раздражало братьев и пробуждало в них утробную ненависть. Микель не хотел мне ничего рассказывать, тем более просить о помощи. Я поняла, что он стал почти нищим, только когда пришла навестить его на виллу и столкнулась там с головорезами, нанятыми братьями, которые описывали имущество и уничтожали все, что когда-то принадлежало Микелю. Он сам вот уже несколько дней ночевал в пансионе на улице Кануда. Пансион представлял собой мрачную и сырую развалину, цветом и запахом напоминавшую склеп. Когда я увидела комнату Микеля, похожую на гроб, без окон и с тюремными нарами вместо кровати, я взяла его за руку и привела к себе. Микель беспрерывно кашлял и выглядел истощенным. Он объяснял свое состояние недолеченной простудой – «привилегией всех старых дев, которая от скуки уже собиралась пройти сама». Но спустя две недели ему стало хуже.

Так как Микель одевался все время в черное, я не сразу заметила пятна крови на рукавах его пиджака. Я встревожилась и пригласила доктора. Тот после осмотра с удивлением спросил, почему я так долго к нему не обращалась. У Микеля был туберкулез. В его изможденном и подточенном смертельной болезнью теле жизнь едва теплилась, поддерживаемая только воспоминаниями и угрызениями совести. Микель Молинер был моим единственным другом, самым добрым и хрупким человеком, которого я когда-либо знала. Мы зарегистрировали наш брак в муниципальном суде одним февральским утром. Вместо свадебного путешествия мы поднялись на фуникулере Тибидабо и, гуляя по террасам парка, долго любовались Барселоной, которая с высоты казалась туманной миниатюрой. Мы никому не сказали об этом – ни Кабестаню, ни моему отцу, ни семье Микеля, которая считала его мертвым. Я только написала письмо Хулиану, но так и не отправила его. Наш брак был тайной для всех. Спустя несколько месяцев после свадьбы в дверь нашего дома постучал человек, назвавшийся Хорхе Алдайя. Он был изможден недугом, и, несмотря на холод, пробиравший даже камни, лицо его покрывали капли пота. Со дня их последней с Микелем встречи прошло более десяти лет. Алдайя горько улыбнулся и произнес: «Мы все прокляты, Микель. Ты, Хулиан, Фумеро и я – все прокляты». Он объяснил свой приезд желанием помириться со старым другом и, сославшись на то, что имеет важное послание для Хулиана от его покойного отца дона Рикардо, попросил дать ему адрес Каракса. Микель ответил, что не имеет ни малейшего представления о местонахождении Хулиана.