– Надо же, какая удивленная физиономия… Думал, я давно потерял твой след, правда? Возомнил, что такое дерьмо, как ты, может обвести меня вокруг пальца и сойти за порядочного гражданина? Ты, конечно, придурок, но не такой же. Я слышал, ты суешь вот этот огромный нос не в свое дело, это плохо… Что ты там затеял с монашками? Облагодетельствовал какую-нибудь из них? И почем они теперь берут?

– Я свято чту неприкосновенность чужих задниц, особенно если речь идет об обете безбрачия. Если бы вы поступали так же, вы неплохо сэкономили бы на пенициллине, да и с пищеварением проблем стало бы меньше.

Фумеро злобно хохотнул:

– Вот-вот, я и говорю. Храбрец. Если бы все подонки были вроде тебя, моя работа смахивала бы на праздник. Скажи-ка, ты себя как сейчас называешь? Гари Купер? Расскажи-ка мне, какого черта ты делал в приюте Святой Лусии, и тогда, быть может, отделаешься всего лишь парой синяков. Давай-давай, выкладывай, зачем вы туда ходили?

– По личному делу. Визит к родственнику.

– Ну конечно, к твоей ядреной матери. Сегодня у меня неплохое настроение, раз уж я до сих пор не отвел тебя в участок и не попробовал на тебе паяльную лампу. Ладно, будь же хорошим мальчиком и расскажи своему другу инспектору Фумеро, какого дьявола вы там делали. Проклятие, пойди мне навстречу, и не придется перекраивать физиономию этому парнишке, чьего покровителя ты из себя корчишь.

– Только дотроньтесь до него, и я клянусь…

– Ух ты, как страшно, я прямо обделался.

Фермин сглотнул и собрался с духом:

– Уж не в те ли штанишки от матросского костюмчика, который вам справила матушка, знаменитая судомойка? Жаль, если так, ведь моделька вам шла просто сказочно.

Инспектор Фумеро побледнел, взгляд стал невыразительным.

– Что ты сказал, урод?

– Что, похоже, вы унаследовали вкус и добропорядочные манеры от доньи Ивонны Сотосебальос, дамы из высшего общества…

Фермин не отличался мощным сложением, и первый же удар опрокинул его на землю. Он скорчился от боли в луже, в которую приземлился, а Фумеро бил его ногами по почкам, в живот, по лицу. Я потерял счет пинкам после пятого. Фермин не шевелился, не мог защищаться, не мог даже дышать. Двое крепко державших меня полицейских неуверенно засмеялись.

– Стой спокойно, не вздумай вмешиваться, – шепнул один из них. – Мне бы совсем не хотелось сломать тебе руку.

Я тщетно задергался, пытаясь освободиться, и случайно увидел лицо этого агента. Я тут же его узнал: это был тот самый человек в плаще с газетой из бара на площади Саррья, который потом оказался с нами в автобусе и смеялся над шутками Фермина.

– Знаешь, больше всего меня бесят те, кто копается в дерьме и в прошлом! – кричал Фумеро, кружа над Фермином. – Что было, то было, понимаешь? Тебе говорю и твоему идиоту-приятелю. А ты, малыш, смотри и учись, ты следующий.

Я смотрел, как инспектор Фумеро избивает Фермина под покосившимся фонарем, и даже рта открыть не мог. Помню ужасный, глухой звук от безжалостных ударов, сыпавшихся на тело моего друга. Я до сих пор ощущаю боль от них… А в тот момент я просто трусливо обмяк в руках полицейских, дрожа и плача от страха.

Когда Фумеро надоело молотить неподвижное тело, он распахнул плащ, расстегнул молнию на брюках и стал мочиться прямо на Фермина. Тот не шевелился, похожий на груду старого тряпья. Пока Фумеро изливал свой щедрый поток на Фермина, я по-прежнему не мог сказать ни слова. Закончив, инспектор застегнул ширинку и подошел ко мне. Он был весь в поту и тяжело дышал, один из полицейских протянул ему платок, и Фумеро вытер лицо и шею. Потом он приблизился ко мне вплотную и впился в меня взглядом.

– Ты не стоишь такого мордобоя, малец. Это проблемы твоего друга: вечно он вступается не за тех, за кого надо. В следующий раз я его уделаю по самое некуда, и виноват будешь ты.

Я был готов к удару, к тому, что пришла моя очередь, и в глубине души даже ждал этого. Мне стало бы легче, побои избавили бы меня от стыда за то, что я и пальцем не шевельнул, чтобы помочь Фермину, а ведь он получил за то, что защитил меня, как всегда.

Но Фумеро не ударил, лишь посмотрел с презрением и потрепал меня по щеке.

– Не волнуйся, малыш. О трусов я руки не мараю.

Полицейские расхохотались, радуясь тому, что спектакль окончен. Они явно хотели оказаться отсюда как можно дальше и так и ушли в темноту, смеясь. Я бросился к Фермину, который пытался подняться и нашарить в грязной воде выбитые зубы. Кровь была у него повсюду: на губах, на веках, шла из ушей и носа. Увидев меня живым и здоровым, он еле заметно усмехнулся, и я подумал, что умру на месте. Я упал перед ним на колени и осторожно поддержал, а весил он даже меньше, чем Беа.

– Фермин, Боже мой, надо в больницу…

Тот отказался наотрез:

– Отвезите меня к ней.

– К кому, Фермин?

– К Бернарде. Если я и сдохну, то хоть у нее на руках.

32