Читаем Тень правителей полностью

— «Fernet Branca». Итальянский горький ликёр, настоян на полыни и ещё куче трав. На жаргоне забулдыг летчиков и запойных мариманов так и называется — «вырви глаз». Рекомендую, похмелье как рукой снимет.

— Я всё-таки по водке, — неуверенно сказал я. — Мне водкой как-то привычнее.

Николай опрокинул в себя рюмку, крякнул и сказал:

— Друг мой! Заупокойная часть окончена. Пора переходить за здравие. Тем более, у нас в гостях дама! — он сделал царственный поклон в сторону голой брюнетки. Та кокетливо потупила глазки. — Встречать зарю следует с чем-нибудь лёгоньким, почти воздушным. Шампанского в доме не держу, у меня от него изжога, но красного «Lambruscо» запас достаточный. — Он нацедил две пузатых рюмки. — Дерзайте юноша, вступайте в сообщество недобитых романтиков!

«Ой, бля!.. Я в этом доме точно в винный погреб превращусь…» — и я отчаянно выпил эту полынную гадость.

В висках бешено застучало, по всему бренному организму жар прошёл волной туда и обратно, я выдохнул и понял, что абсолютно трезвый. Я оглянулся по сторонам. Мне показалось, что я появился на кухне всего пару секунд назад.

— С прибытием на родную планету! — приветствовал меня Николай. — Вино будем пить по-гречески, перемешивая с водой, или на манер царя Митридата — с мёдом?

Я вопросительно посмотрел на Людмилу.

— Нет, нет, — сказала она. — У меня ликёрчик.

— Тогда с мёдом, — резюмировал Николай. — Митридат, один из последних великих эллинистических царей, был гурманом с тонким вкусом.

— Я музыку включу? — попросила Людмила. Он перебирала лежавшие на подоконнике диски: — Можно латино?

— Латино больно шумная, — сказал Николай. — Поставь лучше Макаревича. Он алконавт достойный. Я его книжонку читал, простовато, но мило. Как раз в жилу!

— Я полагаю, что требуются объяснения? — Николай поднял бокал с вином. — Prosit![2]

— Хотелось бы, — сказал я. — Предупреждать хотя бы надо.

— Я не предполагал, что ты проснёшься, — миролюбиво ответил Николай. — Впрочем, это не важно. Что ты знаешь о мистериях?

— Кое-что знаю, — напыщенно сказал я. — Я не такой тупой, как тебе кажется.

— Ладно, извини! — почти заискивающе сказал Николай. — О мистериях на самом деле никто ничего не знает. Они относятся к той же категории навсегда потерянных сакральных знаний, как космогония и алхимия. Поэтому у исследователей весьма широкое поле для фантазий: от эротических оргий до полётов во сне и наяву.

— Допустим, — сказал я. — Никто ничего не знает, кроме тебя. И что же такое секретное знаешь ты? И кому это на хер надо?!

— Только не ссорьтесь! — сказала Людмила. От ликерчика щечки её зарумянились, повлажневший взгляд утвердился на моём паху.

— «Duo cum faciunt idem, non est idem». «Если двое делают одно и то же, это не одно и то же», — сказал Николай. — Я тоже, как и все, не знаю. Но я не стал мириться с этим фактом. Я придумал для себя свою собственную мистерию, каковую ты и наблюдал. Мне это нравится, вот, собственно, и ответ на твой второй вопрос. Более того, я готов сделать смелый вывод: поскольку придуманная мною мистерия пробуждает в моей душе неожиданные свойства и качества, то, похоже, и в древности никаких конкретных правил не существовало. Действа происходили по наитию или, если хочешь, по рекомендациям голоса свыше.

— Ну да, ты же бездельник, — сказал я. — У тебя много времени всякой хренотенью заниматься.

— Да, я бездельник! — гордо сказал Николай. — Но не вопреки, а благодаря. В какой-то момент я понял, что если прямолинейно двигаться вперед, то логично, что придёшь к единственному выходу — смерти. Мне кажется, древние римляне именно это имели в виду, говоря: «Memento more»… Или по-другому, на любимый женский вопрос в начале знакомства: «Расскажите о себе?..», само по себе напрашивается: «родился, вырос, живу. Когда-нибудь умру. Девушка, к чему эта болтовня? Пойдёмте в номера…»

Следовательно, гармония не в прямолинейности, не в доме, ребёнке и дереве, точнее, не только в этом, а в понимании необходимости всех вывертов, скачков, падений и подъёмов, которые преподносит нам судьба. И, безусловно, в бесстрашии смотреть в глаза льву, когда, оскалив пасть, он мчится на тебя. Стоять спокойно и смотреть, зная, что ты выше, чем тварь бессловесная.

— Плавали-знаем, — сказал я. — Все эти Махатмы Ганди, Лев Толстой. Непротивление злу насилием…