Читаем Тень ночи полностью

– Мэри сказала, что завтра никто не будет работать. Надо послать Франсуазу, пусть купит побольше белого хлеба, замочит его в молоке с медом, и к субботнему завтраку он снова станет мягким. Мэри беспокоится, что в доме, где заправляют вампиры, я могу остаться голодной.

– Вообще-то, леди Пемброк, когда дело касается нашей породы, руководствуется принципом «не спрашивай, не говори».

– Это просто забота о моем здоровье. Кстати, о туфлях она никому и словом не обмолвилась.

– Мэри Сидни усвоила от своей матери правила выживания: закрывать глаза на всякую «неудобную» правду. В семье Дадли этому правилу следовали все женщины.

– Дадли? – удивилась я.

Я кое-что знала об этом семействе аристократов-бунтовщиков. Но какое отношения оно имело к кроткой, благожелательной Мэри?

– Матерью леди Пемброк была Мэри Дадли – подруга ее величества и сестра фаворита королевы Роберта. – Мэтью скривил губы. – Как и дочь, Мэри Дадли отличалась живым и острым умом. Ее голова была заполнена множеством идей, и потому она ничего не знала ни о вероломстве отца, ни о политических выкрутасах брата. Когда наша благословенная королева заболела оспой, Мэри Дадли преданно ухаживала за ней и заразилась сама. Оспа пощадила лицо Елизаветы, но не пожелала проявить такую же благосклонность к лицу Мэри. Однако Мэри ни разу не призналась, что впоследствии и муж, и королева не желали смотреть на ее обезображенное лицо, предпочитая другие лица.

Услышанное меня потрясло.

– И что было потом?

– Мэри Дадли умерла в одиночестве, снедаемая горестными мыслями. Опять-таки, так умирали многие женщины в их семействе, чьи лица не были изуродованы оспой. Величайшим достижением она считала устройство судьбы своей пятнадцатилетней дочери, которую выдала замуж за сорокалетнего графа Пемброка.

– Мэри Сидни вышла замуж в пятнадцать лет?

Эта умная, проницательная женщина управляла громадным домом, воспитывала троих непоседливых детей, увлеченно занималась алхимией. И все это – легко, без малейших видимых усилий. Теперь мне приоткрылась причина такой легкости. Леди Пемброк была на несколько лет меня моложе, но к своим тридцати годам она уже половину жизни несла на плечах тяготы взрослого человека.

– Да, в пятнадцать лет, – ответил Мэтью. – Но мать Мэри успела дать все необходимое для выживания: железную дисциплину, глубокое чувство долга, прекрасное образование, любовь к поэзии и страсть к алхимии.

Я инстинктивно потрогала живот под корсажем, думая о жизни, растущей внутри меня. Какие инструменты для выживания понадобятся нашему ребенку?

По пути домой мы говорили об алхимии. Мэтью рассказал, что кристаллы, над которыми Мэри дрожит, словно наседка над цыплятами, – это всего-навсего окислившаяся железная руда. Из нее путем возгонки графиня намеревалась получить серную кислоту. Меня всегда больше интересовал символизм алхимии, нежели ее практические аспекты. Однако день, проведенный в обществе графини Пемброк, показал, насколько интригующе одно может быть связано с другим.

Мы благополучно добрались до «Оленя и короны», и вскоре я уже глотала теплый настой мяты с мелиссой. Оказалось, в Елизаветинскую эпоху чаи уже существовали, но исключительно травяные. Я продолжала говорить о Мэри, когда заметила, как мой муж улыбается во весь рот.

– Я сказала что-то смешное?

– Просто я еще не видел тебя такой, – ответил он.

– Какой?

– Настолько оживленной. Ты бурлишь вопросами, увлеченно рассказываешь о своей работе и ваших с Мэри планах на следующую неделю.

– А знаешь, мне нравится снова чувствовать себя студенткой, – призналась я. – Поначалу было трудно. Привыкла, что знаю все ответы на вопросы студентов. С годами забылось, насколько здорово, когда у тебя нет ничего, кроме вопросов.

– И здесь, в отличие от Оксфорда, ты чувствуешь себя свободной. Ведь тайны – это занятие для одиночек.

Глаза Мэтью были полны симпатии. Его пальцы гладили мой подбородок.

– Я вовсе не была одинокой.

– Была. Похоже, ты и сейчас одинока, – тихо произнес Мэтью.

Раньше чем я успела возразить, Мэтью рывком поднял меня со стула и оттеснил к каминной стене. На пороге, как всегда, взявшись неведомо откуда, возник Пьер.

В дверь постучали. У Мэтью напряглись плечи. На поясе блеснул кинжал. По его кивку Пьер вышел на площадку и распахнул дверь.

– У нас послание от отца Хаббарда.

На пороге стояли двое молодых вампиров. Оба – в дорогой одежде, которая была не по карману большинству посланцев. Обоим я не дала бы больше пятнадцати лет. Я еще не видела вампиров-подростков и всегда считала, что существуют строгие возрастные ограничения.

– Добрый вечер, господин Ройдон, – произнес вампир повыше, зачем-то потрогал себя за нос и внимательно посмотрел на Мэтью глазами цвета индиго, а затем перевел взгляд на меня, и по моему телу побежали мурашки. – Здравствуйте, госпожа.

Рука Мэтью стиснула эфес кинжала. Пьер сделал шаг в сторону, чтобы в случае чего оказаться между нами и дверью.

– Отец Хаббард желает вас видеть, – сообщил вампир пониже, с пренебрежением глядя на оружие Мэтью. – Приходите, когда часы пробьют семь.