Читаем Тень горы полностью

– Может, тоже медитацией заняться? – задумчиво протянула она и поглядела на меня. – А что ты о нем думаешь?

– О Винсоне?

– Ага, о Стюарте. Дома я бы спросила отца или братьев, а тут, кроме тебя, никого нет. Так что ты о нем думаешь?

Винсон расставил посуду на полках и насухо вытер глубокую раковину из нержавейки.

– Он мне нравится, – сказал я. – По-моему, он от тебя без ума. Если ты к нему равнодушна, то так ему и скажи, не тяни. Для него это очень важно.

– А тебе бывает тоскливо? Мне Стюарт кое-что о тебе рассказывал, ну, о твоей жизни. Ты о самоубийстве никогда не думаешь?

– В заключении об этом нельзя думать… Понимаешь, почти всю жизнь я провел в заключении.

– Нет, я серьезно. Бывают же дни, когда просто хочешь, чтобы все это кончилось – раз и навсегда.

– Разумеется, мысли о самоубийстве мне знакомы. Но я привык бороться до последнего.

– Даже когда так плохо, что жить не хочется? – спросила она, глядя на меня.

– В плохом тоже есть хорошее. Чудеса вершатся в те мгновения, когда кровь бурлит в жилах. Я писатель, я верю в силу любви. Самоубийство – не выход.

– Для тебя?

– И для тебя тоже. Ты никогда не задумывалась о том, что не имеешь права лишить себя жизни? Такого права нет ни у кого.

– Это почему? – Ранвей смотрела на меня широко распахнутыми глазами, не догадываясь, какая жестокость скрыта в наивном вопросе.

– Скажи, у безумца есть право убить постороннего?

– Нет.

– Вот видишь. Когда задумываешься о самоубийстве, то превращаешься в безумца. Но в то же время ты сам – посторонний, и тебе грозит опасность от самого себя. Даже если дела плохи, ты не вправе убить того, кем станешь впоследствии. Сама жизнь предупреждает, что это не выход.

– А как же перебороть тоску? – серьезно спросила Ранвей.

Мне захотелось обнять ее и притянуть к себе.

– Всем бывает тоскливо. Ты молода, а жизнь богата и полна невероятных чудес. Мы не имеем права транжирить отведенные нам часы и минуты, а тем более – отказываться от них. Мы вправе лишь прожить свою жизнь. Так что выбрось всю эту муть из головы. И не вини себя. Все устроится. Винсон – отличный парень. Он умеет ждать. А ты хорошенько все обдумай, разберись в своих чувствах и прими решение. А все остальное – чепуха. Не опускай руки, борись за свое.

– Ты прав, конечно, но иногда на душе так пасмурно…

– Ранвей, ты хорошая, умная девушка. Тебе, как и мне, выпала тяжелая доля. Жизнь нас обоих потрепала, но ты справишься. Вот, к примеру, меня совсем недавно полиция искала… Ты пошла на поправку, прекрасно выглядишь. Обязательно поговори с Идрисом, он плохого не посоветует.

– А ты – преступник, – неожиданно заявила она.

– Ну да.

– А может хорошая женщина полюбить преступника? Скажи, может?

На моей памяти такое случалось, но редко.

– Да, конечно, – ответил я.

Она недоверчиво поглядела на меня.

– Знаешь, поговори с Винсоном о преступлении и наказании, – сказал я, не желая ее переубеждать. – Не мое дело, как люди на жизнь зарабатывают.

– А Стюарт человека убил…

– Послушай, если хочешь поговорить о Винсоне, лучше его сюда пригласить, – ответил я, глядя на людей, собравшихся небольшими группками на белом плато.

– Нет, рано еще, – прошептала она.

Я встал. Ранвей тоже поднялась и нерешительно произнесла:

– А тебе никогда не хочется, чтобы все в жизни было иначе?

– В тебе говорит сожаление.

– Сожаление? – недоуменно переспросила она.

– Ну, знаешь, это как при киднеппинге, когда требуется доказательство жизни…

– Как это?

– Когда ведут переговоры о выкупе, от похитителей обычно требуют доказательство жизни, хотят удостовериться, что похищенного человека не убили. Просят видеозапись или телефонный разговор. Доказательство жизни.

– Ну и что?

– Так вот, сожаление – это доказательство души, Ранвей. Если бы ты ни о чем не сожалела, то была бы не хорошим, а дурным человеком. И Винсон бы не сходил по тебе с ума. Сожаление – хорошее чувство. А когда оно утихает, то становится еще лучше. Оно обязательно утихнет.

Мы вернулись в центр плато, где к нам присоединился Винсон. Его улыбка напоминала пустынный пляж.

– Стюарт, мне надо поговорить с Идрисом, – сказала Ранвей. – Освобожусь через двадцать минут.

– Ладно, – с улыбкой кивнул он, провожая девушку влюбленным, щенячьим взглядом.

– Винсон, зачем ты сюда приехал? – спросил я.

– Меня Ранвей типа убедила. Они с Карлой долго разговаривали… Ох, а Карла – такой человек… Только я мало что понял из того, о чем она говорила.

– Мало – это уже много. Она очень умная.

– А как ты с ней познакомился?

– Она мне жизнь спасла, – ответил я. – Гляди-ка, уже костер разожгли. Давай там подождем.

– Хорошо, – согласился он.

Ученики готовили ужин, украшали алтарь перед вечерней молитвой. Я попросил их собрать тарелку сластей для настырного призрака и отнести ее Сильвано.

У костра пока не сидел никто. Мы с Винсоном устроились на ящиках, глядя сквозь языки пламени на Ранвей, которая беседовала с Идрисом в пятидесяти метрах от нас.

– Знаешь, я и сам хотел сюда приехать, – сказал Винсон. – Да, прими мои соболезнования. Лиза была замечательным человеком.

– Спасибо, – ответил я. – Спасибо и за то, что на поминки пришел.