Читаем Тень горы полностью

И снова вера… Я занимался контрабандой не из-за идеи и не из благородных побуждений, а из корысти. О своей цели я думал со стыдом, ведь человек рядом со мной рисковал жизнью ради своих убеждений.

Я вез стограммовые золотые слитки, переплавленные из украшений, – Компания Санджая завладела ими обманом и вымогательством. На слитках – и на мне – лежал кровавый отпечаток насилия: ничего благородного, ничего чистого.

И все же во мне оставался хрустальный, хотя и запятнанный, осколок веры. Я не считал задание священной миссией, но темное судно несло нас с Мехмудом к одной и той же темной войне. Для меня это была война одиночки – борьба за свободу от бандитов, которых я когда-то считал братьями.

Вера – это бесстрашное убеждение; свобода – высшая ступень веры. На душной палубе, под обжигающе-яркими звездами, слушая молитвы – на арабском, на хинди, на английском, сингальском и тамильском, – я уверовал в освобождение.

– Дай мне пистолет, Мехму, – попросил я.

Он, задрав свитер, показал пистолет за поясом – «браунинг хай-пауэр», стандартное оружие офицеров индийской армии. Продажа этих пистолетов строго запрещалась, поэтому за них приходилось платить втридорога.

Мне очень хотелось, чтобы тридцатилетний Мехму, ловкий, смышленый и свободно говоривший на шести языках, поехал со мной на Шри-Ланку. Меня прельщала его уверенность, но совершенно не прельщало его оружие.

– Ну у тебя и пушка!

– Да, несколько вызывающе, – признал он, огляделся и протянул мне пистолет и обойму патронов.

– Несколько вызывающе? Выпирает, как зебра в табуне лошадей.

Я осмотрел пистолет и поставил его на предохранитель.

– Если попадешься с оружием, то лучше уж с этим, – объяснил Мехму. – Любой другой пистолет – и тебя запытают, а потом сбросят в море с вертолета. Кстати, примерно в этих краях.

– А в чем разница?

– Этот пистолет дает тебе шанс. Индийские военные держат остров под контролем. Там сейчас много наемников – американцы, израильтяне, южноафриканцы, все под прикрытием индийской контрразведки, Отдела исследований и анализа. Если тебя схватят военные, всегда можно выдать себя за агента спецслужб. Гарантии нет, конечно, но многим удается выкрутиться. Ну, дикий Восток, сам понимаешь.

– Значит, я обзаведусь пушкой, чтобы ее наверняка заметили, а потом прикинусь, что я на их стороне, и, в сущности, начну работать на них, если меня оставят в живых?

– А что, бывает и такое, – пожал плечами он. – Часто.

– Мехму, дай мне ствол поменьше. Я не на антилоп буду охотиться. Главное – шуму побольше наделать и сбежать поскорее. Если поймают, пистолет выброшу и признаваться не стану. Лучше так, чем на них работать.

– Ствол поменьше, говоришь… – задумчиво произнес он. – Знаешь, если остановить противника можно только выстрелом прямо в глаз, то как-то ненадежно.

Я молча уставился на него.

– Ствол поменьше… – повторил он и шмыгнул носом. – Из ствола поменьше только прямо в глаз, дружище, иначе нельзя. Толку будет как от щебня.

– Да что ты говоришь.

– А вот и говорю. Бывает и такое. Часто.

– У тебя есть что поменьше или нет?

– Есть, – протянул он. – Готов меняться?

– Сначала покажи.

Он достал из кармана коробку патронов и автоматический пистолет двадцать второго калибра – оружие, которому самое место в женской сумочке, рядом с тюбиком помады, флаконом духов и кредитной картой. Дамский пистолетик.

– Сгодится.

Мы обменялись пистолетами. Я проверил свой и уложил в карман куртки.

– Обмотай полиэтиленом, – посоветовал Мехму, засовывая браунинг за пояс штанов. – И изолентой закрепи.

– Чтобы не промокло?

– Бывает и такое. Часто.

– Да неужели?

– Ты что, первый раз контрабанду гонишь?

Я нелегально провозил паспорта и золото в девять стран, но прежде всегда самолетами «Чехословацких авиалиний» – они единственные в Бомбее продавали билеты за рупии, а досматривали только на наличие оружия. Все остальное – от золотых слитков до пачек наличных – их не интересовало. Самолеты «Чехословацких авиалиний» возвращали граждан Чехословакии на социалистическую родину, а до транзитных пассажиров никому дела не было.

– Раньше я летал – туда-обратно за трое суток оборачивался. На кораблях мне не с руки.

– Не любишь корабли?

– Я власть не люблю, на море или на суше.

– Власть?

– Власть. Абсолютную власть. Закон моря.

– Капитана, что ли?

– Знаешь, последним по-настоящему свободным кораблем был «Баунти»[64].

Из-за тюков на палубе доносился хриплый шепот. Люди поднимались, шевелились между сгустками тени.

– Что это они?

– Раздают желающим капсулы с цианидом.

– Правда, что ли?

– Бывает и такое. Часто.

– Эх, Мехму, умеешь ты тоску нагонять!

– Тебе взять капсулу, пока не кончились?

– Твое предложение весьма обнадеживает.

– Так взять или нет?

– Спасибо, не надо. Я предпочитаю отбиваться до последнего.

Суматоха на палубе усилилась. Старпом с матросами-филиппинцами вышел на бакборт. Матросы сдернули брезент с бухт каната и веревочных трапов, начали спускать их за борт.

– Иди в каюту, собери вещи, – велел Мехму. – Я тебя у трапа подожду.