Читаем Тень горы полностью

– Ударился в политику? – улыбнулась она. – Хорошо. Вот, пожалуйста: тирания – это страх с человеческим лицом.

Я хмыкнул:

– Музыка – это сублимация смерти.

– Горе – это призрак сочувствия, – быстро откликнулась она.

– Черт!

– Сдаешься?

– Ни за что. Путь к любви – это любовь к пути.

– Ты уже заговорил коанами[57], – сказала она. – Цепляешься за соломинку, Шантарам? Нет проблем. Я всегда готова дать любви хороший пинок под зад. Скажем, такой: любовь – это гора, которая убивает тебя при каждом восхождении.

– Мужество…

– Это слишком общее определение. Мужество присуще любому человеку, мужчине или женщине, который не сдается перед трудностями, а таких людей подавляющее большинство. Оставим мужество в покое.

– Тогда счастье…

– Счастье – это гиперактивное дитя довольства.

– А правосудие…

– Правосудие, так же как любовь или власть, измеряется числом прощений.

– Война…

– Все войны ведутся против культуры, а все культуры выношены в телах женщин.

– Жизнь…

– Если ты живешь не ради чего-то, ты умираешь ни за что! – выпалила она, тыкая указательным пальцем мне в грудь.

– Проклятье!

– А это как понять?

– Проклятье… ты стала… лучше…

– То есть я выиграла?

– Ты стала… намного лучше.

– И я выиграла, да? Потому что я могу продолжать в том же духе весь день.

Утверждение прозвучало серьезно, и при этом глаза ее вспыхнули хищным тигриным огнем.

– Я тебя люблю, – сказал я.

Она отвернулась и вновь заговорила после паузы, глядя в огонь:

– Ты так и не ответил на мой вопрос: что ты здесь делаешь?

Мы разговаривали шепотом, чтобы не разбудить остальных. Небо было темным, но на облачном горизонте уже появилась полоска цвета опавших листьев, предвещая рассвет.

– Погоди-ка, – сказал я, только теперь понимая, к чему она клонит. – Так ты думаешь, что я приехал сюда из-за тебя? Думаешь, я подстроил нашу встречу?

– А ты не подстраивал?

– А ты бы этого хотела?

Она повернулась в полупрофиль, глядя на меня левым глазом – теплым с грустинкой, – словно изучала карту. Красно-желтые отблески костра играли тенями, одухотворяя ее черты надеждой и верой, – огонь проделывает это с каждым человеческим лицом, ибо все мы дети огня.

Я отвел взгляд.

– Я понятия не имел, что ты здесь, – сказал я. – Меня сюда Абдулла притащил.

Она тихо засмеялась. Что было в этом смехе: разочарование или облегчение? Я не смог понять.

– А как насчет тебя? – спросил я, подбрасывая в огонь еще несколько веточек. – Ты не могла настолько увлечься религией. Скажи мне, что это не так.

– Я привезла Идрису гашиш, – сказала она. – Он любит кашмирский.

Теперь уже смеялся я.

– И как долго продолжаются эти поставки?

– Около года.

Карла задумчиво смотрела на дальний лес, над которым занималась заря.

– Какой он, этот Идрис?

Она вновь повернулась ко мне:

– Он… настоящий. Скоро ты сам в этом убедишься.

– А как с ним познакомилась ты?

– В первый раз я сюда прибыла не для знакомства с ним. Я приезжала повидаться с Халедом и от него узнала, что здесь живет Идрис.

– Халед? Какой Халед?

– Твой Халед, – сказала она тихо. – Наш Халед.

– Так он жив?!

– Как ты и я.

– Невероятно! И он сейчас здесь?!

– Я многое отдала бы за то, чтобы Халед сейчас был здесь. Нет, он живет в ашраме[58] тут неподалеку, в долине.

Суровый и бескомпромиссный палестинец был членом совета мафии при Кадербхае. Он вместе с нами участвовал в афганской экспедиции, во время которой был вынужден убить своего близкого друга, подвергавшего опасности всех нас, после чего ушел один и без оружия в снежную мглу.

Я был с ним очень дружен, однако ничего не знал о возвращении Халеда в Бомбей, как не знал и о наличии ашрама практически в черте города.

– В этих краях есть ашрам?

– Да, – вздохнула она и как будто поскучнела.

– И какого типа ашрам?

– Очень даже прибыльного типа, – сказала она. – Кухня там великолепная, надо отдать им должное. Медитация, йога, массаж, ароматерапия, духовные песнопения по нескольку раз в день. Словом, живут припеваючи, не ведая уныния.

– И это здесь рядом, у подножия горы?

– В самом начале долины у западного склона. – Она сморщилась, пытаясь подавить зевок. – Абдулла часто его навещает. Разве он тебе не говорил?

Во мне шевельнулось неприятное чувство. Безусловно, я был рад узнать, что Халед жив и здоров, но доверие друга, которым я так дорожил, вдруг оказалось под вопросом – и сердце мое сжалось.

– Это не похоже на правду.

– Правда бывает двух видов, – усмехнулась Карла. – Та, которая похожа на себя, и та, которая есть на самом деле.

– Не начинай снова!

– Извини, – сказала она. – Запрещенный прием. Не смогла удержаться.

Внезапно я разозлился. Возможно, это было вызвано обидой – ощущением, что меня предали. А может, это был давно назревавший крик души, который наконец-то пробил защитную пелену, создаваемую ее «добрым» глазом.

– Ты любишь Ранджита? – выпалил я.

Она повернула голову и посмотрела на меня в упор обоими глазами, теплым и холодным.

– Было время, когда я им восхищалась, – сказала она. – Или думала, что восхищаюсь. В любом случае это не твоего ума дело.

– Ну а мною ты не восхищаешься, так?

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– А ты боишься сказать мне, что думаешь?