Читаем Тень горы полностью

Импровизированный трон на вершине занимал Ишмит, их вожак. Его длинные, ни разу не стриженные волосы соответствовали религиозным традициям сикхов, но, кроме длины волос, ничто более не указывало на его принадлежность к сикхизму. Волосы не были спрятаны под аккуратную чалму, как принято у сикхов, а свободно ниспадали до пояса; тонкие обнаженные руки были покрыты татуировками, на которых изображались совершенные им многочисленные убийства, а также победы, одержанные в гангстерских войнах. За поясом узких джинсов были заткнуты два длинных кривых ножа в богато украшенных ножнах.

— Салям алейкум, — лениво промолвил он, приветствуя Абдуллу, когда мы приблизились к пирамиде.

— Ва алейкум салям, — ответил Абдулла.

— А это что за пес с тобой приплелся? — спросил на хинди человек, ближе других сидевший к Ишмиту, и смачно сплюнул в сторону.

— Его зовут Лин, — спокойно сказал Абдулла. — Еще его называют Шантарамом. Он был другом Кадербхая, и он говорит на хинди.

— Мне плевать, говорит он на хинди, панджаби или малаялам[23], — продолжил человек на хинди, оглядывая меня с ног до головы. — Он может декламировать стихи или таскать с собой словарик, засунув его в жопу, мне на это плевать. Я хочу знать, что этот пес делает здесь?

— Ты явно ближе моего знаком с собаками, — произнес я на хинди. — Но я пришел сюда в компании не псов, а мужчин, которые не привыкли брехать попусту.

Мой оппонент вздрогнул от неожиданности и недоверчиво покачал головой. Трудно сказать, что было главной причиной его изумления: мой жесткий ответ на вызов или же способность белого чужака говорить на хинди в стиле бомбейских уличных гангстеров.

— Этот человек мой брат, — произнес Абдулла ровным голосом, глядя на Ишмита. — Все, что твой человек говорит ему, он говорит и мне.

— Тогда почему бы не сказать это прямо тебе, иранец? — спросил все тот же задира.

— И то верно, почему бы нет, во имя Аллаха? — откликнулся Абдулла.

Это был момент, когда все повисло на тоненьком волоске. По двору по-прежнему сновали люди, перетаскивая туда-сюда мешки, кувшины с водой, коробки с прохладительными напитками и прочие вещи. Досужие зрители по-прежнему маячили в оконных проемах. Дети продолжали смеяться и играть в тени.

Но на пятачке между велокиллерами и нами четверыми царило созерцательное безмолвие — не будь окружающего шума, можно было бы расслышать стук наших сердец. За этой неподвижностью скрывалось огромное напряжение, когда руки демонстративно не тянутся к оружию, но тень сомнения уже готова разродиться вспышками солнца на клинках и потоками крови.

Велокиллеры были в одном слове от войны, но они уважали Абдуллу и относились к нему с опаской. Я на миг заглянул в смеющиеся, прищуренные глаза Ишмита. Он, похоже, прикидывал число трупов, которые вскоре будут валяться у подножия его пирамиды из мешков.

Было ясно, что при таком раскладе Абдулла успеет убить не менее трех людей Ишмита, а остальные трое из нас, возможно, добавят к этому счету еще столько же. И хотя во дворе находилась дюжина велокиллеров, не считая тех, кто мог подоспеть к ним из ближайших домов, вероятные потери (даже если сам Ишмит уцелеет) были бы слишком велики, чтобы его банда смогла пережить неминуемое возмездие со стороны нашей мафии.

Глаза Ишмита раскрылись чуть шире, а на губах обозначилась улыбка, окрашенная алым соком бетеля.

— Любой брат Абдуллы, — сказал он, глядя на меня в упор, — это мой брат. Подойди и сядь рядом со мной. Пропустим по бхангу[24].

Я взглянул на Абдуллу, и тот коротко кивнул мне, не сводя глаз с велокиллеров. Я вскарабкался на груду мешков и занял место чуть ниже трона Ишмита, на одном уровне с человеком, только что меня оскорбившим.

— Раджа! — обратился Ишмит к слуге, который полировал ряды и без того сверкавших никелем и хромом велосипедов. — Принеси стулья!

Тот исчез и мигом вернулся с тремя деревянными стульями для Абдуллы, Фардина и Хусейна. Другие слуги принесли нам бледно-зеленый бханг в высоких стаканах, а также внушительных размеров чиллум.

Я залпом осушил стакан молока с коноплей, следуя примеру Ишмита. Тот подмигнул мне, громко рыгнув.

— Буйволиное молоко, — сказал он. — Парное. Усиливает кайф. Если хочешь царить в этом мире, приятель, заимей дойных буйволиц.

— О... кей.

Он зажег чиллум, сделал две долгие затяжки и передал его мне, мощными струями выпустив дым из ноздрей.

Затянувшись в свою очередь, я протянул чиллум ближайшему велокиллеру, моему недавнему обидчику. Теперь его глаза улыбались, от былой враждебности не осталось и следа. Он затянулся, передал чиллум дальше и похлопал меня по колену:

— Кто твоя любимая актриса?

— Из нынешних или вообще?

— Из нынешних.

— Каришма Капур[25].

— А вообще?

— Смита Патиль[26]. А у тебя?

— Рекха[27], — вздохнул он. — Прежде, сейчас и всегда. Она затмевает всех... У тебя есть нож?

— Конечно.

— Можно взглянуть?

Я достал один из своих выкидных ножей и протянул ему. Он раскрыл его с профессиональной сноровкой и повертел между пальцами увесистое оружие с медной рукоятью так легко, словно это был стебелек цветка.