Читаем Тень Галена полностью

Мы возлежали на широченных мраморных клиниях, выставленных буквой «П» и сверху, для мягкости, обитых бархатистыми тканями.

По центру раскинулось огромное блюдо из цельного куска меди, которое некоторое время назад с трудом вынесли четверо мускулистых рабов. Закуски и блюда поражали воображение, а вина – фалернское и множество других, еще более дорогих сортов, названия которых я и не знал, не будучи искушенным в пиршествах – лились рекой. Бахус благословил бы этот вечер. Но мне не удавалось разделить его восторга.

– Проклятый туман день и ночь висит там, промораживая твои кости – басил прокуратор, предаваясь воспоминаниям о своей службе в Британии. – Через несколько месяцев я уже подхватил надсадный кашель и временами ощущал, что скоро выхаркну собственные легкие, если проведу на этой забытой богами земле хотя бы пару лет.

Его жена, темноволосая и привлекательная женщина, моложе его лет на двадцать – не старше Луция и Галена – с равнодушным видом жевала виноград. В моменты, когда ее муж особенно распалялся, ее глаза закатывались, а на лице отображалось легкое презрение скучающей матроны.

Также вольными и невольными слушателями оказались я, Гален, Луций и еще с полдюжины благообразного вида мужчин, вероятно из местных управляющих, пришедших вместе со своими женами.

Одна девушка особенно запомнилась мне. Длинноволосая, молоденькая, одетая в длинную, лазурного цвета столу, перекроенную на более современный манер, с кокетливо выглядывающем при движениях бедром – она лукаво переглядывалась с Луцием, будто их что-то связывало. На лице, ближе к носу, у нее красовалась заметная родинка.

Ее муж – грузный немолодой мужчина в тоге, уже изрядно опьяневший, ничего не замечал и с почтительным, хотя и напускным восторгом, заглядывал в рот хозяину пира.

– Как вы помните, лет двадцать с небольшим, когда местные иудеи утратили всякое понимание отведенного им в империи места – на Кипре полыхнуло, – сжимая нож вдохновленно гудел прокуратор.

Двое рабов, ловко пробираясь между роскошных ваз, на пути от бассейна к триклинию, несли блюдо с запеченной свиньей. Аппетитного цвета, она блестела от масла и была щедро приправлена специями, словно посыпанная разноцветными блестками.

– Не церемонясь и залив их кровью, – продолжал прокуратор, – Адриан постановил, что отныне и в дальнейшем, наместником острова должен быть человек с настоящим военным опытом! А не какой-нибудь тщедушный дворцовый мужеложец, что обделается если рядом заорет ишак…

Аудитория громко расхохоталась.

Угодливые лица вытягивались, изображая восхищение, будто рассказчик этих историй был блистательным ритором.

– А уж я-то, уж я, после Британии ведя легион заглянуть и погреться в Иудее, очень скоро поднаторел в обращении с этими грязными… – наместник мощно вонзил нож в свинью и, перехватив рукоять, одним рывком вспорол ей брюхо. Внутри оказались запеченные жаворонки.

– Троянская свинья, дорогие гости! Прошу вас, «профу»! – рукой он отправил в рот сочный кусок свинины, а стоявший поблизости раб немедленно подбежал и обтер его испачканные маслом пальцы смоченным в фиалковой воде полотенцем.

Было уже к полуночи – гостей, изрядно набравшихся вина, развлекали актеры. Отпуская сальные шутки они вызывали гулкий хохот пьяных мужчин. Гости входили и выходили, кого-то, не рассчитавшего с едой или звавшего Бахуса, обильно рвало.

Я видел, что Гален, как и я, смеется скорее из приличия. Время от времени он комментировал что-нибудь цитатой из творчества Аристофана, цитируя «Лисистрату» или «Облака». Однако, окружающих мало интересовала литература, как впрочем и речи известных ораторов.

Отнюдь не являясь представителем изящного сословия, даже я ощущал примитивность всего происходящего. Но, хвала богам, самому мне вовсе ни к чему было раболепствовать перед прокуратором и его восхваляющей этот вечер шайкой.

Вежливо сделав вид, что мне надо справить нужду, я отлучился из триклиния и вышел в атриум. Подул свежий ветер, прочищая нос от запахов множества яств и густых винных паров затянувшегося застолья. Впереди я увидел проем, выходящий в небольшой внутренний сад. Тихо, не привлекая лишнего внимания, я прошел вдоль стены и вышел через арку.

Было темно. Небо, словно черный купол, мерцало мириадами звезд, а луна, на полпути к своей полноте, бросала желтоватый свет на ухоженные дорожки. Протяжно стрекотали цикады.

За парой искусно обрезанных кустов, шагах в пятнадцати от меня, я услышал какую-то возню и прислушался. До моих ушей донеслись тихие всхлипывания, будто бы плакала женщина. Мне невольно вспомнилась избитая рабыня в доме Луция.

Аккуратно ступая по дорожке, я приблизился с теневой стороны так, чтобы заглянуть за густую листву, оставаясь невидимым. Тусклый лунный свет вырвал из укромной темноты сада непотребную картину.

Стоя на носочках и, приподняв изящную столу, шелковым водопадом струящуюся вниз, девушка страстно отдавалась крепкому мужчине. Оба стояли спиной и не могли видеть невольного свидетеля посвященных Венере моментов. Их тела соприкасались с влажными шлепками.