Читаем Тень Галена полностью

Черная сыпь усеяла нежную кожу Гельвии. Я помню искреннее беспокойство в голосе, когда она спрашивала, не испортят ли шрамы ее лица, чтобы жених ненароком не передумал. Часами я обрабатывал и подсушивал каждый из десятков волдырей, а ночью, когда сестре, порой, становилось лучше, позволял себе немного поспать или выезжал к другим пациентам – в те дни я совсем не щадил себя. Я перестал чувствовать себя живым человеком – мне казалось, я лишь инструмент, призванный выполнять положенную ему самим своим предназначением роль. Такое положение меня полностью утраивало – не было времени на лишние мысли. В работе я прятался от всего того ужаса, который повсюду преследовал меня.

На восьмой день Гельвии стало хуже. Ее часто рвало и мне все реже удавалось покормить ее даже чем-нибудь жидким. Гельвия совсем ослабла и даже чтобы приподняться на постели ей теперь требовалась моя помощь. Кожа моей сестры становилась все бледнее и временами мне казалось, что она тает прямо на моих руках. Я оставался рядом и отложил все визиты к пациентам – впереди был кризис. Судьба моей Гельвии вот-вот должна была решиться. Она слабо стонала, ночью ее мучали страшные сны, но стоило только проснуться – она все также улыбалась мне и говорила что-нибудь ободряющее, светлое. Представляла и рассказывала, как сложится ее жизнь после выздоровления, ведь любой кошмар рано или поздно заканчивается. Я с удовольствием слушал, охотно соглашаясь с каждой трогательной сценой, какую она мечтательно и красочно описывала вслух.

– Я так хочу научиться кататься на лошади, Квинт… – поможешь мне? – спрашивала она, слабо дергая меня за край туники.

Я честно признавался, что и сам весьма посредственный ездок, но клятвенно обещал начать с малого, а потом найти сестре более искусного учителя – надо только обсудить с ее женихом – кто знает, может быть у него уже есть кто-нибудь подходящий на примете?

Моя сестра счастливо улыбалась, откинувшись на набитых соломой подушках. Пуховые сохли во дворе – я не всегда успевал подать Гельвии таз и порой ее рвало прямо на них. К вечеру лихорадка достигла своего пика. Мою несчастную сестру трясло, она кричала и выгибалась. Я не знал, что предпринять и поил ее проверенными настоями, но неудержимая рвота выбрасывала все лекарства обратно. Меня охватили страх и отчаяние – у Гельвии начался черный понос. Моя сестра кашляла и корчилась от боли. Я был готов рвать на себе волосы и не находил места. Воздавая все новые мольбы Эскулапу, я делал все, что только мог.

Ночью, вскоре после полуночи, Гельвии стало лучше. Кашель резко отпустил ее, уменьшилась и лихорадка. Все это произошло быстро, словно кризис миновал. Казалось, даже сыпь стала отступать и побледнела. Все прошедшие дни я тщательно ухаживал за каждым волдырем и нагноения не было – сыпь могла бы пройти совершенно бесследно. Большие, ясные глаза Гельвии смотрели на меня с любопытством и любовью.

– Квинт, ты будешь гулять с моим сыном? – спросила она меня совершенно серьезно.

Сбитый с толку неожиданностью, я кивнул, стараясь придать выражению своего лица уверенность.

– Хорошо, только ты смотри, прошу, чтобы он не убегал далеко – на улицах так опасно! Научим его сажать цветы? Мы с твоей женой посадили столько прекрасных цветов в перистиле... Видел их бутоны? Бабочки иногда прилетают к ним, хлопают своими нежными крылышками, кружат вокруг – ищут, на какой бы присесть, а они все так хороши… – моя сестра мечтательно бормотала и улыбалась. Взгляд ее рассеянно блуждал.

Утром, за час до рассвета, Гельвии не стало.

***

За короткий срок, уже в третий раз я стоял возле погребального костра. Слезы, казалось, кончились и, после окончания всех церемоний мне необходимо было побыть одному. С тяжелой душой я гулял по кладбищу, читая высеченные на могильных плитах эпитафии[9]. Один из камней уже порос грязным, бурым мхом, но зубило могильщика, по заказу родственников, глубоко прорубило буквы.

Я прочёл:

«Судьба сулит многое многим, но очень редко держит слово. Публий XXVII лет».

В тяжелой задумчивости я двинулся дальше, горько размышляя о собственной судьбе и ее поворотах. Трава под моими ногами сухо шуршала. Высушенная солнцем, она пожелтела и пожухла. Таким же выжженым ощущал себя и я сам. Цвели деревья и кустарники, кричали птицы, словно и не было ничего необычного в этом жарком лете. Лишь толпы людей на кладбищах, да опустевшие улицы напоминали о разыгравшейся катастрофе, что тихо и безжалостно выкашивала жителей Вечного города.

«Флор, покоюсь здесь, юный возница. Рано начал состязаться и рано был низвергнут во мрак. XIX лет».

Надгробие было не таким старым, но тоже изрядно заросло. Сразу за ним я увидел еще одно, более древнее. Надпись читалась хуже, дожди уже начали размывать плиту, но буквы все еще были различимы глазу.