Они засмеялись, но потом посерьёзнели опять.

— Когда-то fiesta brava[2] была дуэлью человека и зверя. Сейчас это неравный бой. Во-первых, быки гораздо мельче.

— Во-вторых, им часто подпиливают рога.

— Этого мальчику рассказывать не надо. Его быкам рогов не обточат.

— Что значит подпиливать рога? — спросил Маноло.

— Это преступление, на которое идут некоторые трусливые матадоры. Они заставляют служителей ганадерий укорачивать быкам рога, так что когда тот целится, то бьёт мимо. Храбрый бык сражается с другими быками на пастбище до того, как его пригонят на арену. Он умеет использовать рога, как боксёр — кулаки. Он целится и оценивает цель по длине своего оружия. А если оружие укоротить, он промажет точно на отнятую длину.

— Он всё ещё может боднуть тореро, но это будет куда менее опасно, чем если бы рога оставались нетронутыми.

— А заметно, когда рога подпилены? — спросил, передёрнувшись, Маноло.

— Туристы не замечают. Надо быть туристом, чтобы такого не заметить.

— Но тогда, — перебил Маноло, — что бывает матадорам, которые так делают?

— Штраф платят. Но те трусы, что дерутся с подпиленными быками, обычно прекрасно могут позволить себе эту трату.

— Довольно об этом. Как я говорил, сегодня в корриде меньше дуэли и больше искусства. У быка всё ещё есть сила, смелость и рога в качестве оружия. Человеку сила не нужна, но нужно немало храбрости, умение и изящество. Он подставляет тело под удар животного в тысячу фунтов весом и должен знать, как направить этот удар мимо своего тела. А в момент истины, когда он должен убить, он стоит один, открыв грудь рогам. И если эти рога дернутся вверх в этот самый миг — они вгонят в него смерть. Потому что рана в грудь почти всегда смертельна.

— Если он убивает честно, без обмана, то рискует, что удар придётся именно в грудь.

— Но некоторые обманывают. Когда так бывает, это видят все; даже туристам видно, что происходит обман.

— Не жди равной битвы. Бык должен умереть. Только иногда, очень редко, бык остаётся в живых. Если он вышел на арену и остался жить, причина может быть одна из двух: или он слишком труслив и, обесчещенный, встретит смерть вне арены, или же — так храбр, что и тореро, и зрители хотят сохранить эту необычайную храбрость в его потомках.

— Человек может жить и умереть по тем же причинам. Если он храбр — он, возможно, умрёт; если же он трус — то, может, и будет жить, но это жизнь в позоре. Или он может быть только ранен, как из-за храбрости своей, так и из-за ее недостатка.

— Ты должен помнить, что одной смелости мало. Тореро должен знать и понимать противостоящее ему животное. Каждое животное.

— Учиться придётся много, Маноло, но изучать ты будешь благороднейшее из всех животных. Нет прекраснее зрелища в животном царстве, чем взрослый бык в действии. По храбрости, гордости, величию и силе он не сравнится ни с кем другим.

Насколько видел Маноло, шестеро мужчин куда больше интересовались быками, чем людьми, которые сражались с ними. Что же до остального, у него кружилась голова от множества новых сведений. Голоса мужчин, казалось, сливались в один всё более настойчивый голос.

— Те, кто любит корриду, делятся на три группы. Есть туристы, которые не знают ничего или почти ничего. Это не обязательно иностранцы, они могут быть и испанцами, которые попадают на корриду раз или два в жизни. Ещё есть тореристы. Им интересен только тореро. Некоторые любят тех, кто красиво смотрится в костюме света; некоторые — тех, кто проделывает красивые и бессмысленные фасонные выпады, не выказывая ни умения, ни храбрости. И наконец, есть тористы, такие, как мы, — те, кто любит быков. Мы ценим только чистое искусство — способности быка и то, как его действия отражаются на умении тореро. С тех пор, как умер твой отец, нам почти не на что смотреть. Умирает коррида. Кто-то должен её воскресить.

Шесть пар глаз уставились на Маноло. Он почувствовал, что в каждой паре светилась та же надежда: что он, Маноло Оливар, однажды вернёт корриде искусство своего отца, — и опустил глаза в смятении и страхе, потому что чувствовал, что их надежды никогда не воплотятся в жизнь.

Глава 4

Когда они вошли, было пять часов дня и светило яркое солнце. Первое, что увидел Маноло, была не толпа, а большой песчаный круг, наполовину освещённый, наполовину тёмный. Пустой и тихий. Потом он увидел людей. Толпа была многоцветной и шумной. Люди ждали. «От них никуда не уйти, — подумал Маноло, — кроме как на спокойный и ровный песок». Ещё до того, как сесть, он уверился, что если отец когда-нибудь и боялся, то не сражения с быком, а этого кольца ждущих людей.