Читаем Тень полностью

— Я не могу помочь тебе с этим, Нензи, — говорит старик. — Если ты выбираешь покончить с собой, поступить как трус, когда ты так близко…

— Я не трус, блядь!

— Так докажи это мне! — отрывисто парирует старик с нетерпением в голосе. — Докажи это богам! Будь мужчиной, Нензи! Если тебе не нравится направление, в котором развивается твоя жизнь, измени это. Не ной, как сломленное животное! Не жди, когда кто-то придёт и преподнесёт тебе силу. Мужчины с меньшими силами, чем у тебя… с меньшим потенциалом, чем у тебя… куда упорнее сражались за то немногое, что им дано!

Молодой видящий стискивает зубы так, что лицу становится больно.

Однако он не поднимает взгляд и не отвечает на слова видящего.

Он вообще не шевелится, пока Менлим уходит от него через траву высотой до бедра, которой порос весь холм. Он сидит неподвижно, держа пистолет обеими руками и уставившись на него. Только когда пожилой видящий окончательно ушёл, мальчик осознает, что он говорил всерьёз.

Даже после всего этого его дядя не вернётся.

Он позволит ему покончить с собой.

Стиснув зубы, Нензи поднимается на ноги.

Он не хочет думать над словами дяди, но как будто не может ничего поделать. Его дядя прав. Он слаб. Он всегда был слаб.

Наведя пистолет на одну из оставшихся панелей в стене ржавого металла, он стреляет. Прямоугольник стекла взрывается, разлетаясь крупными осколками и кругом мелкой стеклянной пыли. Стараясь дышать, он всё ещё смотрит на здание, держа пистолет. Он подумывает выстрелить ещё раз, затем опускает оружие так, что ствол смотрит в землю у его ног.

Он осознает, что думает над словами старика, снова и снова повторяя их в сознании.

Но его разум тоже бунтует.

Он пробовал. Он всё пробовал. Он всё вынес. Годами он подавлял свою злость, своё желание мести. Он подчинялся даже тогда, когда это означало избиение, даже когда он не понимал причин. Он вытерпел всё, сделал всё, что ему было сказано. Он не сбежал, он не убил себя. Он сделал всё, о чем его просили.

Всё до последнего.

Но с него довольно. Он больше не слушает приказов.

Он не следует священным текстам, указам дяди или Меренье.

Если бы ему действительно суждено было это сделать, тогда боги хотели бы от него этого. Они сказали бы ему, как это сделать. Они сказали бы ему, что он должен сделать. Но боги с ним не разговаривают. Они годами хранят молчание. Они бросили его, как и все остальные, когда люди убили его родителей в горах. Мир в его сознании ровный и пустой, созданный из мёртвых стен и дымчатого серого стекла.

Здесь для него ничего нет. Без чувства не может быть и предназначения. Он не знает, что он здесь делает. Что бы ни говорил его дядя, он ничего не чувствует. Для него здесь уже нет смысла. Смыл пропал. Всё… всё пропало.

Он делал всё это впустую.

Он всё вытерпел, позволил им убить всех вокруг него, и всё впустую. Он не может делать то, что по слова всех, он обязан сделать.

Он слаб.

Злость переполняет его.

— Иди ты нахуй, Мост, — подняв глаза к облакам, он повышает голос. — Иди нахуй! Иди сама сюда, если ты меня хочешь! Иди сюда и помоги мне, блядь!

Он смотрит на синее небо, усеянное тёмными грозовыми облаками. Боль пытается разразиться в его груди, но он не может дышать от злости. Он не может чувствовать ничего, кроме этой ожесточённой боли, заряда, оболочки, которая хочет драться, трахаться или сделать больно — делать больно до тех пор, пока он не сломает это руками, пока он не перестанет чувствовать что-либо.

Свет рябью прокатывается по его aleimi, образуя структуры, которые он не может видеть. Он устал от дешёвых фокусов. Он устал использовать свой свет для победы в драках с людьми, для стирания разума учителей и городских чиновников, для принуждения женщин с пустыми глазами лечь в его постель.

Боль ударяет по нему сильнее вместе с другим осознанием.

Он никогда не сделает этого. Никогда.

Они никогда не дадут ему эту способность, потому что каждой имеющейся у него способностью он лишь злоупотреблял.

Он не просто нечистый. Он испорченный.

Злость превращается в ярость, в импульс горя, который он несколько секунд не может контролировать.

Он вырывается из него жёстким, ярким потоком света. Где-то в этот момент его горе устремляется выше, ища нечто знакомое — нечто, что он знал ранее.

Поначалу он ищет себя — где-то там живёт намёк на личность, которую он едва помнит. Но и это тоже ушло. Он гадает, существовало ли это когда-либо.

В самый тёмный, самый жалкий момент он сдаётся.

Он сдаётся смерти, бессмысленности… безнадёжности жизни.

Он сдаётся собственной никчёмности, ничтожности его силы на самом деле.

Он сдаётся и смиряется, что его бросили одного, бросили умирать.

Он чувствует, как что-то в его свете открывается, подобно излому в сердце. Когда это случается, он мельком видит золотую долину с красными облаками. Там океан из бриллиантового света, и он на мгновение оказывается там, в окружении жидкого тепла. Небо кровавое и золотое, а вода и волны переполнены таким количеством света, что он едва может удержать его внутри себя.