Я ухмыльнулся, вспомнив чувство юмора моего покойного дедушки. Едкое, как кислота.

Отец вздохнул.

— О да, Сесилия умерла слишком рано. Я думал, у нас с ней еще много времени. Мы… — он покачал головой. — Я женился снова, но если бы только мог остаться с ней… — Он прикончил свой напиток и резко встал. — Не передавай эти слова Кэтрин. Если уж ей суждено об этом узнать, хочу, чтобы она услышала это от меня!

Мы оба от души расхохотались и чокнулись бокалами, кажется, в третий раз за всю жизнь.

Спустя мгновение мы услышали, что Лейтон вернулся из лавки, и увидели, как он заходит, весь взмокший.

— Какого черта так долго? — проорал отец, выхватывая у него новую фляжку по пути к выходу.

Прежде чем переступить порог, он замешкался, положив руку поверх кармана жилета и погладив свой круглый живот. Я видел, что ему хочется что-то сказать, но в итоге он лишь подмигнул мне и поспешил вниз, где продолжил выкрикивать приказы.

Я выглянул в окно и смотрел, как он залезает в груженый экипаж, все еще распекая бедного Лейтона. Он махнул мне тростью, возница хлестнул лошадей, и секунду спустя отец исчез за углом.

Тогда я в последний раз видел его живым.

36

Лето уже давно было позади, и впереди нас ждало лишь нарастающее уныние. Дни становились все короче и сумрачнее, листва засыхала, а влажность и холод только усиливались. Те вечера я проводил в гостиной наедине со своими кошмарами, страхами и печальными воспоминаниями.

От Макгрея вестей не было, и я развлекал себя разбором мелкой бумажной волокиты в кабинете, пока однажды днем ко мне не ворвалась миссис Холт.

— Вот вы где! — закричала она, придерживая на руках свое всхлипывающее дитя.

Следом за ней в кабинет вбежал Макнейр.

— Простите, сэр! Я не смог ее удержать!

— Мне нужно с вами поговорить, — взмолилась она, пока Макнейр пытался ее увести. — Мужу нужна ваша помощь!

Макнейр уже собирался унести ее, как в суде, но она стала пинаться, и малышка, которая еле держалась в руках у матери, заревела в голос.

— Прекратите оба! — заорал я, встав и грохнув кулаками по столу. — Макнейр, унеси это дитя, пока я разберусь с этой… леди.

Макнейр послушался и забрал девочку, правда, неся ее на вытянутых руках.

— Что ж, мадам, — сказал я, как только пронзительный плач затих вдалеке, — меня не волнует, что там ваш муж желает нам сообщить. Ему следовало сделать это до суда.

— Он говорит, что может помочь вашей цыганке.

— Она не моя… — я потер лицо. — Каким же образом он может ей помочь?

Миссис Холт подошла поближе.

— Он говорит, что может рассказать вам кое-что о полковнике. То, чего не знает никто.

— И что же?

— Он мне не говорит. Он хочет рассказать вам. Я знаю мужа, я уверена, что это что-то очень важное. — Я набрал воздух — соблазн послать ее ко всем чертям был слишком велик. — Он вас не обманет. Клянусь жизнью ребенка.

В ее голосе сквозило отчаяние, глаза были на мокром месте.

Она подступила еще ближе, видя, что я не сдаюсь.

— Он говорил что-то о том, что полковник… подрался в день своей смерти.

В памяти у меня тут же всплыли его разбитые костяшки. Раны, которые в морге показались мне слишком свежими.

— И почему же он?…

— Больше он ничего не сказал, — отрезала она. — Пожалуйста, сэр, пожалуйста! Всего час вашего времени. Это все, о чем я прошу.

Я крякнул, понимая, что она права. У меня, в отличие от Катерины, времени было предостаточно. Ничего не говоря, я схватил пальто и шляпу, пока миссис Холт лепетала, как она благодарна.

— Присмотри за девочкой, — велел я ошарашенному Макнейру, когда мы вышли из кабинета. — Мы быстро.

— Но я ж не нянька! — донесся до меня его вопль, пока сам он пытался отцепить детские ладошки от своих рыжих прядей.

* * *

Меня тянуло проверить, дома ли Макгрей, но представив, в каком скорбном состоянии духа он, вероятно, пребывает, я решил самостоятельно провести этот допрос.

Вскоре мы доехали до тюрьмы Кэлтон-хилл, которая выглядела мрачнее и холоднее, чем когда-либо. Зимой здесь, должно быть, невыносимо.

Тюремщики провели меня в комнату для допросов, и, прежде чем войти туда, я попросил их увести миссис Холт. Женщина запротестовала в своей привычной крикливой манере, и я обрадовался, когда дверь захлопнулась и я больше не слышал ее голос. Через несколько минут привели Холта, заключенного в наручники и одетого в тюремную форму.

Выглядел он ужасно. Его перевели в тюрьму каких-то десять дней назад, но из-за глубоких мешков под глазами и неровной щетины казалось, будто голод и болезни терзали его месяцами. Он ожесточенно чесал голову, вероятнее всего, населенную колониями вшей или блох. Я инстинктивно отодвинул стул подальше.

— Полагаю, в заключении живется не так приютно, как вы ожидали.

— Не издевайтесь надо мной, сэр, — заныл он. — Мне в жизни не было так худо. Мне дали три года. Три года! За проникновение в дом, откуда я ничего не украл!

Я ощутил укол сочувствия к нему, но изобразил безразличие.