— В начале этого года в салоне герцогини де Грамон собралось достаточно пестрое общество: придворные, военные, судейские, литераторы… Звучали весьма смелые речи — о Вольтере, о грядущей революции, что сбросит с Франции цепи суеверия и фанатизма, о царстве разума и свободы, которое не за горами. Лишь Казот — связавшись с иллюминатами, он помалу приобрел славу ясновидца — не разделял общих восторгов. «Вы увидите ту великую и прекрасную революцию, о которой так мечтаете, — сказал он. — Но лучше вам не знать, что произойдет с вами в долгожданном царстве разума…» Конечно же, после такого вступления все наперебой стали требовать предсказаний: что случится с каждым из них. И Казот дал волю фантазии: Кондорсе, по его словам, предстояло принять яд, чтобы избежать казни на революционном эшафоте; Шамфор с той же целью выстрелит себе в голову, но неудачно, лишь обезобразив лицо… Де Байи и де Мальзерб не успеют уйти из жизни сами — и примут смерть из рук палача. Герцогиня попыталась свести все к шутке, сказав, что женщины в бунтах и революциях не участвуют, и ей ничего не грозит. «Ошибаетесь, сударыня, — сказал безжалостный Казот. — Вы поедете к месту казни на простой тюремной повозке, и умрете без духовника, без исповеди. Причем окажетесь еще не самой высокопоставленной дамой, казненной таким образом…» И он весьма прозрачно намекнул, что позорная казнь ждет и принцесс крови, и, смешно сказать, королевскую чету… Сейчас это звучит, как иллюминатские бредни, — но тогда уверенные мрачные речи Казота на многих произвели впечатление.

— Бред, конечно же, — произнес де Бриссак. После чего в нарочито игривом тоне пересказал старый анекдот об известной иллюминатке — супруге маршала де Ноайля, — опустившей адресованное богородице письмо в кружку для пожертвований церкви Святого Рока; томимый скукой священник написал ответ от имени Пресвятой Девы, завязалась оживленная переписка — обман вскрылся несколько месяцев спустя, и история наделала много шума… В заключение рассказа он спросил де Леру:

— Скажите, Арман, коли вы уж время от времени подвизаетесь в здешней церкви, — вам не доводилось получать схожие послания? При здешней простоте нравов это было бы не удивительно…

— Не доводилось… Но примеров мракобесного суеверия и без того хватает. Не так давно кюре привез из Парижа часы — большие напольные часы с боем… И что вы думаете? Сия невинная покупка вызвала крестьянское волнение, чуть ли не бунт. Кто-то пустил слух, что часы на самом деле — пресловутая габель, которую никто здесь в глаза не видел и ничего о ней толком не знает, но все уверены, что страшнее вещи нет на свете… Пришлось вмешаться мне — причем успел я в последний момент, часы уже лежали на готовой вспыхнуть поленнице.

— Как же вы сумели переубедить фанатиков? — поинтересовался де Бриссак.

— Очень просто. Показал им письмо, полученное из Артуа, от де Левиса, — большая печать с герцогской короной выглядела на нем необычайно внушительно. И сказал, что это папская булла — предписывающая каждому французскому кюре владеть часами с боем. Толпа немедленно разошлась, причем многие с благоговением облобызали печать де Левиса.

— Фанатизм и суеверия низов или развращенное безверие высшего сословия — что страшнее для Франции? — продекламировал де Бриссак патетически. — Хорошая мысль, надо бы записать…

— Фанатизма здесь хватает… То ползут слухи о двухголовом теленке, родившемся в соседней деревне в пятницу и предвестившем великие беды, причем на турецком языке… То пейзане приносят мне какой-то обугленный камень и пытаются продать за десять ливров, утверждая, что он свалился с неба… И все мои уверения, что физиологическое устройство гортани телят не позволяет им произносить ни турецкие, ни какие иные речи, — уходят, как вода в песок. С тем же успехом можно объяснять, что космос — лишь пустота, заполненная мировым эфиром, и камням там взяться решительно неоткуда…

Увидев, что де Бриссак тянется откупорить очередную бутылку (слуг приятели давно отпустили), аббат де Леру запротестовал:

— Полно, друг мой! Мне завтра — вернее, уже сегодня — очень рано вставать и служить заутреню: кюре в отъезде. И без того, боюсь, вместо канонических текстов придется прочесть несколько отрывков из Апулея, вставляя в подходящих местах «аминь»…

— Не волнуйтесь, Арман, — сказал де Бриссак с многозначительным видом. — Я предвидел, что наша вечеринка затянется, — и принял меры. Взгляните на свои часы, когда колокол на церкви в очередной раз пробьет время, и вы всё поймете.

«Так вот о чем он сговаривался со звонарем, услышав про заутреню…» — догадался д'Антраг.

Глава третья,

в которой материализм и просвещение одерживают самую решительную победу над фанатизмом, мракобесием и суевериями