— А что, по-твоему, я должен был сделать? — начал заводиться крестоносец. — Ввязаться в неравный бой, чтобы мы все погибли?

— Я не знаю, — завопил Филибер, — но ты должен был что-то предпринять! У меня так руки и чесались раскроить череп этому надутому юнцу! Почему ты мне не позволил?

— С этого юнца, — сказал Боэмунд с неприятной улыбочкой, — я однажды сам сдеру шкуру живьем. Успокойся, брат. Сегодня был неподходящий момент, чтобы ввязываться в драку.

— Ты рассуждаешь как трус!

— А ты — как безмозглый дурак!

— Я, Филибер де Ланже, дурак? Ну и пусть! А ты — предатель, ты предал человека, который тебе доверился! Тьфу! Я плюю на тебя!

— Осторожнее, брат: это уже оскорбление, и немалое.

— Оскорбление? Ну и пусть! Считай, что я тебя вызываю. А, Боэмунд? Давай померяемся силами, прямо сейчас!

Свидетели этой сцены с недоумением переглядывались. Зная непредсказуемый нрав Боэмунда и его ловкость в обращении с оружием, мало кто сомневался, что для Филибера все может закончиться весьма плачевно, если Боэмунд примет его вызов.

— Ты хочешь со мной драться? — спросил синеглазый.

— Да, клянусь господним брюхом!

— Пожалуйста, — сказал Боэмунд, пожимая плечами, — ты сам этого хотел. — И подъехав к Филиберу, нанес ему сокрушительный удар в челюсть.

Лошадь анжуйца заржала и взвилась на дыбы. Филибер вылетел из седла и с глухим стуком рухнул на землю, раскинув руки.

— Помогите ему подняться, — велел Боэмунд и, морщась, стал растирать кулак. Челюсть у анжуйца оказалась дьявольски крепкая.

Двое воинов спешились и стали приводить бедолагу Филибера в чувство. Один из них догадался влить ему в рот немного анжуйского вина, и Лягушонок малость ожил. Он приподнялся, ощупал разбитое лицо, покривился и выплюнул красный сгусток.

— Ну на что это похоже, — запричитал он, — это же черт знает что такое! Боэмунд, если бы я не знал, что ты великий рыцарь и украшение христианского мира, я бы подумал, что ты мужлан, ей-богу! Какой же рыцарь станет драться голыми руками? Фу, какая гадость! — Филибер снова сплюнул красным и не без труда поднялся на ноги. — Пресвятая дева, у меня такое впечатление, что меня лягнула лошадь. Ох! — Он потряс головой, словно проверяя, на месте ли она. — Ей-богу, даже когда меня последний раз стукнули по башке палицей, я чувствовал себя не в пример лучше. Надо нам как-нибудь с тобой помериться силами, только не на кулаках. Но даже если ты меня убьешь, я до последнего вздоха буду повторять: ты предатель.

— Брат, уймись, — сказал Боэмунд, — не испытывай мое терпение.

— Ну, давай, бей! — проворчал Филибер. — Стукни меня еще разок покрепче! Ох, как шумит в голове, словно выпил жбан польской водки. Нет, Боэмунд фон Мейссен, я тебе говорю точно: ты — негодяй!

— Если бы я оставил дело как есть, я бы и впрямь был негодяем, — согласился фон Мейссен.

Лягушонок, поставив ногу в стремя, безуспешно пытался забраться в седло. Слова Боэмунда застигли его врасплох.

— Да? — только и сказал он. Потом опустил ногу и кулаком стукнул по раскрытой ладони. Он явно был возбужден. — Мы нападем на них прямо сейчас и отобьем ее! А?

— Нет, — сказал Боэмунд, морщась, — этого мы делать не станем. Филибер угас.

— А я-то думал, ты сказал, что хочешь спасти ее, — вздохнул он. — Но, похоже, я ослышался.

— С ней ничего не будет, — сказал Боэмунд, — по крайней мере, пока.

— Но она там одна, одна против всех! — крикнул Филибер. — Как ты не понимаешь…

— Филибер, — сказал синеглазый, — она гораздо умнее и сильнее, чем ты думаешь. Я не завидую тем, кто будет иметь с ней дело и попытается вынудить у нее признание. Им ничего не удастся с ней сделать, а я тем временем подумаю, как освободить ее. Ты со мной?

— Да! Конечно! — вскричал Филибер, не помня себя от восторга.

— Верь мне, мы ее вытащим, — сказал Боэмунд, — хотя я и не знаю, на кой она тебе сдалась.

Филибер тяжело покраснел, поглядел на него исподлобья и стал шумно сопеть, как потревоженный осиный рой.

— Я вообще не понимаю, о чем ты говоришь! — объявил он, вызывающе выставив подбородок. — Я… Я считаю, что всякий честный человек…

— Пустое, — успокоил его синеглазый. — Садись в седло и поехали в Торн. Фон Ансбах, наверное, уже заждался нас.

Глава шестая,

в которой Мадленка превращается в обвиняемую