Читаем Темная роза полностью

Эта новость расстроила Нанетту, но не столько то, что Эмиас посещал злачные места, – ее не удивляла слабость рода человеческого, – а то, что характер разговора делал ее равной Полу, разрушая привычные отношения с дядей, которые ограждали ее от самой себя.

– Что ты об этом думаешь? – обратился он, наконец, к Нанетте, так как она хранила молчание.

– Разумеется, нет, – ответила она, не найдя, что еще сказать.

– Что ж, может быть, и так. Кроме того, была Урсула – ты ведь знаешь об Урсуле? – Нанетта не ответила, и он продолжил: – Это моя любовница. Да, у меня была любовница. Я не любил свою жену, и Урсула заменяла мне ее в этом. Я любил ее. Она была чистейшим созданием на земле. Тебя не удивляет то, что я называю чистой женщину, которая жила со мной во грехе?

– Как я могу судить об этом? – отозвалась Нанетта, которой была неприятна эта тема. – И как кто-то может судить вас?

– Я тоже так думаю, но тем не менее все остальные осуждали нас. Но теперь медвежонок мертв и больше не страдает от пересудов. Когда она умерла, мне казалось, что свет для меня померк – мне ничего не оставалось, ничего.

Они прошли мимо высокой живой изгороди, в тени которой было действительно темно. Теперь Нанетта почти не видела его лица, и тут, в этой напоенной ароматами ночной мгле, Пол остановился и повернулся к ней, а она почему-то задрожала.

– Я думал, что никогда уже не полюблю женщину, – продолжал он. – Но иногда случается так, что и срезанное деревце дает побег. Оно пускает ростки, набухают почки, почки распускаются, и возникает новое дерево, еще более сильное, чем то, что было раньше.

Пол взял ее руки в свои и, поднеся к губам, начал целовать – сначала одну, потом другую.

– Почему ты дрожишь? – спросил он, и его рука легла ей на плечи. – Ты замерзла? – Его руки сомкнулись у нее за спиной, и он преодолел последнее расстояние, отделявшее их.

Ее колени чувствовали твердость мышц его ног, она ощущала тепло его тела, его дыхание на своих волосах, и ее переполняло желание отдаться ему. Она теснее прижалась к нему, а ее голова отклонилась назад машинально, когда ее руки обвили его шею. Она не видела его лица, только светлое пятно, но ее девичье воображение добавило черные глаза, изящные черты и чувственный рот. Она так долго боролась со своим чувством, подавляла его, как требовали от нее церковные заповеди, но вот наконец силы оставили ее – она была молода и здорова, она хотела любить, здесь, среди шелестящих теней, любить того, чьи чары в этом уединенном месте сгустились почти до осязаемости.

– Нанетта, – прошептал он, обеспокоенный ее молчанием.

– Да, – откликнулась она и, не желая, чтобы он говорил, приподнялась на цыпочках, подставив свои раскрытые губы.

– Ты – та, кто заставил дерево моего сердца пустить второй росток. Я люблю тебя, Нанетта.

Он поцеловал ее, и мир вокруг нее исчез, они вращались в ночной теплой пустоте, где не было никого, кроме них, ничего, кроме прикосновений губ и рук, запахов и плоти, звуков дыхания и пульсации крови. Разум был побежден чувством – они опустились на траву, и Нанетта успела поразиться прохладе ночного воздуха, коснувшегося ее волос, когда чепец упал, теплой тяжести тела любовника. Затянутое сверху в корсет тело девушки снизу было беззащитно, как мышиное брюшко. Она ощутила на своих бедрах теплое, нежное прикосновение его пальцев, они поднялись к ее животу и талии, возбуждая в ней желание, которому она не могла противиться.

Последовало какое-то неловкое движение, и вот ее коснулась иная плоть – и она затрепетала от страсти. Инстинкт подсказал ей, что нужно делать. Нанетта не издала ни звука: ни стон, ни крик не могли вырваться из ее губ, терзающих его язык, но про себя она кричала: «Да, да, да!»

Прохладный ветерок пронесся над землей, всколыхнул траву и разметал спутанные волосы Нанетты. В ее отуманенном сознании прозвучал какой-то далекий голос, кто-то сказал «теперь ты понимаешь», но в тот момент она ничего не осознавала, эти слова сохранились в ее памяти и всплыли много позже, когда к ней вернулась способность размышлять. Ее шея и плечи были обнажены, так как во время официальных церемоний при дворе не полагалось надевать нижнюю рубашку, прикрывающую шею. Она вздрогнула от холода.

– Мне холодно, – тихо прошептала она. Тяжесть тела, придавившая ее ноги, переместилась, сдвинулась вбок, на секунду холодно стало и ее ногам, но их тут же прикрыли платьем. Рядом с ней села какая-то тень, и она взмолилась о том, чтобы тень не заговорила, осталась безымянной. Но она заговорила, и это был, конечно, Пол:

– Мы должны идти – ты простудишься, если останешься лежать. Мне нужно было захватить плащ. Вставай, вставай, моя дорогая, дай мне руку!

Она неохотно протянула свою руку, и он помог ей подняться. Тень неумолимо превратилась в очертания ее дяди Пола – она его отлично знала, ошибки быть не могло. Ей стало немного дурно.