Читаем Темная мишень полностью

Пусть думают, что он раздавлен горем, и уже не оправится. Пусть думают, что теперь из него можно веревки вить ради шанса вернуть жену. Жаль, гордость и честь уже не вернуть, даже если раздавить этих тварей. Но попытаться можно.

Нелюдей в комнате трое. Поправка – всего трое.

При появлении Полякова Хомут – невысокий, жилистый мужик с костистым лицом, в заношенных свитере и джинсах, лениво обернулся от койки с жертвой. Вздрогнул, узнав. Правая рука инстинктивно дернулась к оружию, но наткнулась на пустую кобуру на поясе. Хомут с досадой глянул на «Макаров», лежавший на столе среди пустых бутылок и объедков. Хотел было рявкнуть на охрану, пропустившую гостя без предупреждения, но передумал. Решил не дергаться, не терять авторитета. Да и чего волноваться, ведь гость без оружия, в отличие от подельников. Его брат, Окурок, – такой же невзрачный, но более осторожный, сидел за столом, не спуская с гостя настороженного взгляда. «Бизон» в его в руках уставился зрачком ствола Полякову в грудь, отслеживая малейшие движения. И Пахарь – широкоплечий, дородный, длинноволосый детина лет сорока, с лицом и замашками деревенского дурня, даже в тепле не снимавший засаленного тулупа, от которого разило, как от навозной кучи. Пахарь сидел на стуле рядом с койкой, в одной лапище сжимая рукоятку любимого тесака, а по ладони другой звучно похлопывая широким лезвием. Под левым глазом – кровоточащая ссадина. Единственный, кто не пытался спрятать за бравадой тревогу. Идиот просто не знал, что такое страх, и глазел на сталкера с каким-то детским любопытством, незамутненным «взрослыми» проблемами.

– Я ведь тебя предупреждал, Поляк, – нарушив звенящую тишину, возникшую с приходом Полякова, небрежно заговорил Хомут, всем своим видом старательно демонстрируя, что абсолютно владеет ситуацией. Только получалось плоховато. При виде каменного лица гостя у Хомута предательски задергалось левое веко, выдавая волнение. – Предупреждал, чтобы отдал ее по-хорошему. Не можешь ты за ней нормально присмотреть. А я могу. Я за всеми могу присмотреть, я ведь всегда остаюсь здесь, в отличие от тебя. И дочку свою воспитай как следует: сколько ей, пять, шесть? А уже на взрослых бросается, словно дикий звереныш. Пахаря вон в лицо пырнула, чуть глаза не лишился. – Перехватив взгляд сталкера, снова смотревшего на Майю, усмехнулся и снизошел до объяснения: – Архаровец мой приложил, не рассчитал немного. Счастья своего не оценила. Ничего, оклемается, женщина здоровая, крепкая. А это хорошо, что зла не держишь, Поляк. Оказывается, ты мужик с понятием, а? Значит, договоримся, что с тобой делать дальше. Ладно, что там с походом, принес чего пожрать? И бухло уже закончилось, хорошо бы…

Поляков не стал ожидать, когда у Хомута закончится словесный понос.

Сергей не запомнил, как именно все случилось. Он действовал в каком-то безумном угаре. Безумном, но предельно расчетливом. Словно наконец распрямилась до предела сжатая пружина, вырвавшись на свободу. И когда все закончилось, Поляков обнаружил, что снова стоит посреди залитой кровью комнаты, сжимая тесак Пахаря в побелевших, ободранных на костяшках пальцах. Из-под стола, среди битого стекла, торчали ноги Окурка, рядом лежал автомат, не сумевший сохранить жизнь владельцу. Пахарь валялся рядом с койкой с раскроенным лицом, его длинные патлы плавали в луже крови, а глаза по-прежнему наивно таращились на палача, угасая. Хомут дергался в агонии на столе. С отсеченными по локоть руками и разорванным ртом, который распирала вбитая в глотку бутылка.

Действуя, словно лишенный чувств робот, Поляков подошел к койке, рассек веревки, завернул Майю в одеяло, подхватил на руки и вышел. Все заняло не больше минуты.

Снаружи уже собралась приличная толпа, при его появлении гомон стих, сменившись потрясенной тишиной.

Вперед вытолкнули отца Константина – пожилого священника в обтрепанной рясе, с непокрытой лохматой головой, с неряшливой, запущенной без ухода бородой до пояса. Взгляд священника упал на руки Полякова, с которых еще капала кровь, и пастырь побелел как мел.

– Ты… ты согрешил, сын мой… но Бог простит, ты в отчаянии и нуждаешься в утешении, ты…

– Не нуждаюсь, – оборвал его Поляков, впервые заговорив с того момента, как спустился в метро после похода, и не узнал своего голоса – настолько тот показался ему чужим. – Я грешник, пастырь. Прочь с дороги!

Так же поспешно, как и вытолкнули, священника втащили обратно в толпу. А Поляков пошел к себе, по широкому проходу, который образовался перед ним как по мановению волшебной палочки, не обращая внимания на торопливо расступающихся людей. И среди общего ропота вслед шелестело бесконечно повторяющееся, как выжженное клеймо, слово: «грешник… грешник… грешник…»

…Жарко.