Я что-то не припоминаю, чтобы сегодня утром я говорил своими глазами что-то подобное. Если и есть что-то, чего они, мои глаза, требуют каждое утро, которое Бог посылает на землю, так это покоя. Она наговорила еще кучу очень милых и лестных вещей по поводу моей уникальной способности быть «настолько красноречивым в молчании». Признаю, это были ее слова, я их прекрасно помню, потому что теперь, когда я их вспоминаю, в моих ушах раздаются совсем другие звукосочетания, далеко не такие забавные. Взять за рога размякшего быка, обработать тюленя, посадить его на короткий поводок, еще короче прежнего. И вложить в молчание все и не пойми что: совместную жизнь, покупку квартиры, поездку в Саэль. И одним прекрасным утром вложить туда свадьбу. Влюбленный мужчина — это мрачный кретин.

Я не просил ее выходить за меня замуж. Я собирался сделать это со дня на день, возможно, я бы даже сделал это однажды, но в то утро я этого не делал. Меня окольцевали. Меня нежно взяли за безымянный пальчик, чтобы напялить на него обручальное кольцо, как ни в чем не бывало. У-у-у, какие мы хитренькие. Мы хитренькие, но до следующей недели мы вряд ли доживем.

27

Как он там выкрутился, этот парень из «Мизери»? Ну, вы помните, этот знаменитый писатель, захваченный своей фанаткой Кэти Бэйтс, маньячкой-одиночкой? Ну, с перебитыми ногами и прикованный к ее постели, месту боли и ненависти? Он, пожалуй, единственный, чья поза могла бы всерьез посоперничать с моей. Уверен, что у него череп ломило от этой иронии судьбы. У какой-то бабы оказалось вдруг больше воображения, чем у него, матерого писателя. Какая-то мужичка написала ему историю, бредовую до невозможности и в то же время вполне реальную, сделав ему реверанс, так как вывела его в качестве главного героя. Вот уж воистину и так для этого парня события разворачивались не гладко, а он еще был под постоянным присмотром этой буйнопомешанной, по сравнению с которой моя жена покажется просто святой. И все-таки, если мне память не изменяет, парень одержал победу. Но память мне все чаще изменяет, и сегодня, как никогда, я оплакиваю ее безвременную утрату, потому что она перекрывает мне доступ к самой интересной части сценария. Мне никак не удается восстановить в голове ее конец, вспомнить, как же ему все-таки удалось обставить свою несчастную участь. Отдадим дань справедливости: мои ноги никто не превращал в кровавую кашу, но в роли кровавого мстителя я вполне могу потягаться весом с тем инвалидом: ведь я инвалид по весу. Мое положение в качестве ее убийцы не вполне устойчиво: я человек приземленный. Априори могу утверждать, что никто не опасается заранее напольного коврика. У меня есть только одна вещь, в которой я абсолютно неуязвим: это мой гнев. Я допустил ошибку, что не стал действовать опрометчиво в момент, когда родилось решение. В тот миг, когда осознание абсолютной уверенности в том, что я должен сделать, сообщило рукам силу, способную свернуть горы, чтобы обрушить ее на врага. Гнев остается неизменным, а вот ярость имеет свойство остывать. Она быстро превращается в таблетку аспирина, брошенную в океан. На нее нельзя рассчитывать как на единственно верное оружие. Мне надо что-то покрепче, потяжелее и поострее.

Надо было вцепиться ей в горло, пока она была больна и ослаблена. Теперь, когда она выздоровела и восстановила физическую форму, мое будущее становится пугающе нестабильным и подчиняется воле случая.

Ну-ка, признавайтесь честно, на этом этапе хоть кто-нибудь из вас верит в мою победу? Хоть одна задница среди вас, сидящая в метро, в гостиной, на кухне, на любимом стульчике у дружеского камина, на водной кровати, купленной пару дней назад, в кресле на колесиках, купленном по случаю, на пластиковом сиденье для унитаза, купленном сто лет назад, на коленях вашего сожителя, подвернувшегося по ошибке, — есть ли среди вас хоть одна задница, так уютно приклеенная сейчас на своем насесте, которая бы сказала себе:

— Этот парень сделает ее. Он ее точно покрошит.

Признайтесь, не убеждены ли вы с первых строк, что моя карта бита, что я проиграл заранее, что даже рак в последней стадии не убьет меня с такой степенью вероятности, как моя жена? Удовольствие, которое вы получаете сейчас от чтения, разве не сродни наблюдению за гибелью «Титаника»? Разве у вас не так же текут слюнки, когда вы следите за поединком двух маленьких влюбленных веронцев под безжалостным шекспировским пером? Вы — очевидцы, говоря обычным языком. А по-моему, вы просто маленькие грязные мещане.

Мне на самом деле глубоко наплевать, что вы по этому поводу думаете. Как нищему, у которого просят денег взаймы.

Вру. Это неправда. Вру и глазом не моргну. Как зубодер перед удалением коренного зуба. Мне просто необходимо, чтобы вы мне верили.

Мне нужна ваша поддержка в этом деле.

Мне нужен выигрыш.

Все время забываю, что мы живем с вами в параллельных временах. Что для вас все это уже в обозримо далеком прошлом.

Мое настоящее.

Ваше прошлое.

Мое пространственно-временное одиночество смущает меня.