Читаем Тедди полностью

Я не возражала. Поглощала все, небрежно, жадно, а Мауро любовался, особенно смеялся над тем, как я вонзила вилку в жареное бычье яйцо и впилась в него зубами. Тот день я провела почти на пустой желудок, поэтому умирала от голода, несмотря на все принятые таблетки для бодрости, после которых обычно была слишком взбудоражена, чтобы думать о еде. Я готова была съесть и больше; будь моя воля, я бы пила и ела не останавливаясь. Мы наливали вино из кувшина, говорили о кино, и меня тревожила мысль о том, что впервые за многие годы я так спокойна и расслаблена, и это в компании мужчины, в чьих руках была веревка подвешенного надо мной меча.

– Чего ты так боишься, Тедди? – спросил Мауро, когда мы наполовину опустошили второй кувшин вина. Я закатила глаза – разговор шел о философии, и я поняла, что он пытается задать мне «важный вопрос».

– Пауков, – ответила я. – Змей.

– Фотография, – сказал он. – Почему ты так ее боишься? На ней изображено лишь событие. То, что случилось. Фотоаппарат открывает нам правду, и не более того.

– Ты мужчина, – ответила я. – Ты не поймешь.

Он не понимал, что для фотографий наносят макияж, надевают лучший жемчуг, склоняют голову, показывают зрителю желанную версию себя. Никакой правдой здесь и не пахнет.

– Знаешь, – сказал он, – я работал с человеком, который сделал фотографии Ингрид Бергман, когда она была в Риме с Росселлини. Те, что опубликовали, когда все узнали об интрижке.

– И что?

– Тебе не кажется, что после этого она стала счастливее? Когда правда всплыла и она смогла жить с Росселлини, не прячась и не притворяясь, что любит мужа?

– Она многие годы жила в ссылке. Не могла вернуться в Штаты! Ее ненавидели. Разрывали на части.

Мауро пожал плечами.

– Это так плохо?

Отвечать я не стала.

После ужина мы взяли такси и отправились в северную часть города, оставили позади посольство и парк Боргезе и выехали на виа Тальяменто. Едва увидев неоновую вывеску над навесом и мужчин в костюмах, дежурящих на входе, я поняла, что у Мауро на уме.

Я не бывала в клубе «Пайпер» – Дэвид не переносит громкую музыку, а я боялась представить, где могу проснуться, если пойду туда одна, – но была наслышана об этом месте. Клуб был устроен в старом здании кинотеатра. Там, где прежде стояли ряды кресел, сделали танцпол, а сцена для музыкантов возвышалась у стены, где когда-то висел экран. Здесь выступали The Who, Джимми Хендрикс и Pink Floyd. Чего только не рассказывали о том, что происходило в клубе и каких людей можно было встретить в его стенах.

Один из мужчин на входе, завидев Мауро, тут же закричал на него на итальянском. Из его рта лился целый поток словечек, которых я никогда прежде не слышала, – очевидно, по мнению синьоры Фаласка, мне такую лексику знать было необязательно, – но в целом посыл был ясен: мужчина называл Мауро отбросом, говорил, что ему здесь не место и лучше бы он проваливал. Я уловила фразу «как муха на дерьмо» и сделала вывод, что Мауро работал здесь прежде, поджидал восходящих звезд и музыкантов, когда те заваливались в клуб в начале вечера и выползали оттуда перед рассветом.

Мауро, каким я успела его узнать, был невозмутим и безэмоционален; даже мои слезы, казалось, больше раздражали и утомляли его, нежели вызывали в нем искреннее сожаление. Но в тот момент, когда охранник кричал на него, смешивал с грязью, велел убираться, я заметила, как – всего на мгновение – изменилась линия его подбородка, как задрожала челюсть, словно он скрежещет зубами, и он стал похож на маленького мальчика, который вот-вот закатит истерику или разрыдается.

Через секунду-другую этого упрямого, полного слез взгляда уже не было, вернулся безразличный, выточенный из мрамора Мауро, он подался вперед, словно остерегаясь чужих ушей, и заговорил тихим, успокаивающим тоном, пока охранник не перестал кричать.

Мауро прошептал ему что-то, показал на меня и подозвал меня к себе. Охранник «Пайпера» оглядел меня с головы до ног, бросил взгляд на второго мужчину и наконец кивнул. Он снял с крючка бархатный канат, преграждающий проход, и жестом пригласил нас внутрь. Когда мы прошли через пасть клуба и спустились по темной лестнице в его глотку, мне в голову невольно пришла мысль, что перед нами открылись двери в преисподнюю.

Вергилий писал, что у входа в ад расположились злые духи: Печаль, Заботы, Старость, Ужас, Праздные Грезы и Бедность. Так что, если подумать, безопаснее все же внутри.

Пока мы с Мауро спускались по лестнице, я спросила, что он сказал тому мужчине. Приходилось кричать, мой голос почти полностью перекрывали звуки ударных и электрогитары, хлещущие бурным потоком из зала внизу.

– Сказал, что ты американская актриса, приехала отдохнуть в Рим и что ты снялась в новом фильме Хичкока.

– Что? У него несколько лет ничего не выходило. Последним был «Разорванный занавес», и сомневаюсь, что хоть кто-то принял бы меня за Джули Эндрюс.

Мауро пожал плечами.

– Он этого не знает. Ты блондинка. Ты можешь быть кем угодно. Я сказал, что ты наняла меня, чтобы я показал тебе Рим.