Читаем Тарантул полностью

У подъезда нас поджидал буржуазный "бьюик", что доказывало: на меня имеются определенные положительные виды. Во всяком случае, на труповозку лимузин никак не был похож.

Меня зажали на заднем сидении, как пирожок в духовке, и мы отправились в путь. Замелькали знакомые улицы и переулки, прохожие на тротуарах были настолько далеки, что казалось я смотрю на них из лунного кратера.

Выкатив на скоростную магистраль, авто устремилось в столицу. Заснеженные деревеньки, пластающиеся вдоль дороги, казались нежилыми, лишь слабые соломенные огоньки в оконцах и химический дым из труб доказывал люди ещё обитают на пространстве, именуемом Россия.

Мягкое движение и ровный звук отрегулированного мотора убаюкивал. Мои спутники осоловело смотрели перед собой, они были стойкие оловянные солдатики и спали с открытыми глазами. Можно было начинать против них боевые действия, равно как и против водителя с не защищенной шеей, да зачем? Можно выиграть в малом, проиграв в большом. Необходимо было понять затеявшуюся новую интригу. Трудно сражаться с тенью, с призрачной фата-морганой - невозможно. Единственное оружие в борьбе с призраками: терпение и ангельская выдержка.

Огромный, светящийся космическими огнями мегаполис остался в стороне. "Бьюик" шел по заданной траектории МКАД, мои сопровождающие ожили, как астронавты перед высадкой на планету в созвездии Черных Маргиналов.

Затем машина свернула на лесную, бетонированную дорогу, приведшую нас к некоему объекту, похожему на военный городок, окруженный колючей проволокой. На КПП дежурили офицеры в полушубках, отороченными белым мехом, в валенках и шапках-ушанках. Мне показалось, что я угодил в другой временной срез - Подмосковье, 1941 год, и где-то рядом идут кровопролитные бои за столицу.

Короткая проверка документов, франтовская отдача чести, и мы продолжили наш путь по закрытой территории. Среди сосен и елей находились коттеджи из красного кирпича и какие-то здание казарменного типа. У одного из этих домов "бьюик" притормозил, и меня попросили из его уютного салона. По хрумкому, искрящемуся от света прожектора снегу наша великолепная троица протрусила к двери.

Пока все мне казалось игрой в "казаки-разбойники". На двери имелась трафаретная табличка, утверждающая, что посторонним вход запрещен. За ней дежурил полусонный солдатик в странной, без погон, форме. Интересно, куда же это я влип по самые гланды?

Пройдя по коридору, остановились у лифта. В нем рухнули вниз и летели в свободном полете вечность. Затем снова коридор, длинный, как кишка динозавра, с двумя пропускными пунктами, и наконец - путь закончен: я был запущен в странный кабинет, что-то вроде шкатулки, где ничего не было кроме стен, стола и двух стульев, прикрепленных к полу. Я прогулялся вдоль стен, ощущая макушкой, что за мной ведут наблюдение, как за подопытным кроликом. Должно, шкатулка была с секретом: для меня стены были непроницаемы, для моих оппонентов - нет.

Я пожал плечами и сел на стул, уставившись в одну точку, как меня учили. Что, собственно, происходит? Ровным счетом ничего. Если я кому-то нужен, пусть тот и нервничает. А я вспомню что-нибудь приятное.

Однажды, когда мы все жили, мама привезла меня и Ю на море. В нем было много воды, Ю уже умела хорошо ходить и смешно ковыляла по песочному берегу, а я, плескаясь на мелководье, визжал как недорезанный. Мы так полюбили море, что маме часто приходилось отлавливать нас на берегу и гнать хворостиной в домик, снятый Лаптевым на лето.

... На печи в тазах парила вода, пахло вареными яблоками и заплесневевшими бочками. Мама без лишних слов нас, орущих, сажала в эти бочки - и начинался банный вечер.

Я бы многое отдал хотя бы за один такой вечер. К сожалению, можно лишь определенное количество раз сесть в бочку...

У меня была своя бочка, большая, прекрасная, вонючая, склизкая бочка; у Ю - поменьше, но тоже старая и дубовая. Мама доливала кипяточку и начинала по очереди шкрябать наши запаршивевшие от соли и песка головы. Тот, в чьих волосах гулял тяжелый брусок хозяйственного мыла, вопил на всю округу, другой - подло хихикал, мол, так тебе и надо, золотогривый. Потом подходила очередь следующего оглашать местность воплями, а тот, который... хихикая, сам намыливал голову душистым мягким мылом и волосы становились желатиновыми, нежными... (что-что, а мыла тогда было навалом: и хвойное, и лесное, и ландышевое, и земляничное, и детское, и цветочное).

Потом меня и Ю извлекали из бочек и наждачно-чистым полотенцем вытирали насухо наши закопченные солнцем, монголоидные тела.

И мы с Ю, пахнущие хвоем-лесом-ландышем-земляникой-детством-цветами, золотогривые от лучей закатывающего в море... под низкими яблоневыми ветками... пили чай... и были счастливы... Почему были счастливы? Я так думаю: благодаря только мылу.