Читаем Танцовщица Гора полностью

Если говорить коротко, я оказалась на грани понимания своей женственности. Безусловно, что бы и как бы ни было сделано со мной тогда, я еще не могла до конца понять чего-то крайне важного, а именно, того, как мое тело и моя нервная система могли измениться во время моего использования. Того как моя беспомощность и потребности могли углубиться, вырасти и усилиться до такой степени, что могли стать больше и выше меня, сделав меня их беспомощной пленницей. И хотя я уже была почти готова к, как в свое время шокировав меня выразилась Ина, тому, чтобы «умолять об этом и царапать пол», у меня все еще не было ясного представления относительно того, до какой степени мой живот и мое тело могли быть охвачены «рабскими потребностям». У меня все еще не укладывалось в голове то, что девушка могла разбить себе лицо о прутья ее клетки, в отчаянной попытке дотронуться до охранника, или сдирая кожу на обнаженном животе ползти к ненавистному рабовладельцу только ради того, чтобы почувствовать удар его руки или ноги. Короче говоря, хотя я уже удалилась на тысячи миль от той наивной девушки из библиотеки, у меня все еще не было практически никакого понимания того, что в действительности представляет рабский секс. Я еще не испытала даже самого слабого рабского оргазма. Но в контексте моих реакций, пока сфокусированных в основном на простых телесных чувствах и эмоциях, я уже могла начать догадываться о его цельности. Именно в жизни рабыни в целом это находит свое место столь всеобъемлюще. Жизнь рабыни наполнена такой модальностью бытия, которая усиливают ее чувства и эмоции, которые, в свою очередь, увеличивают и обогащают модальность ее существования. Жизнь рабыни — последовательное, единое и неделимое целое.

Я услышала, что кто-то отодвинул занавес. Испугалась. Кто-то вошел в альков. Я вжалась в меха, и вдруг почувствовала непроизвольное движение, напугавшее и одновременно смутившее меня. Мои бедра сами собой, немного приподнялись, совсем чуть-чуть, над мехом покрывала. Едва осознав произошедшее, я стремительно, еще сильнее прижалась к полу. Память услужливо подсказала, что как то раз, в зоопарке, я видела, как самка бабуина, напуганная подкравшимся к ней доминирующим самцом, фактически таким же образом повернулась к нему задом и робко предложила ему себя. Я знала, что точно такой же стиль поведения распространен и среди шимпанзе. Это своего рода форма умиротворения самца, демонстрация ему женского подчинения.

Мужчина опустился подле меня на колени или на корточки, провел руками по моим бокам. Какие сильные у него были руки! И снова мое тело без какого-либо участия мозга, среагировало тем же самым образом. Только, думаю, на сей раз, оно приподнялось не столько от страха, сколько в ответ на его прикосновение.

— Интересно, — послышался хрипловатый голос Хендоу, моего хозяина.

Я всхлипнула и попыталась прижаться к полу, мне захотелось зарыться в меха, спрятаться под ними.

— Не огорчайся, рабыня, — сказал мужчина. — Ты же знала, что именно для такой работы я тебя и купил.

Я почувствовала, что он вставил ключ в замок браслета. Мои руки, одна за другой были освобождены от кандалов. Меня перевернули на спину. Теперь из ограничений на мне остался только полукапюшон.

— Болит где-нибудь? — осведомился Хендоу.

— Немного, — ответила я, прислушавшись к ощущениям.

— Внутри? — уточнил он.

— Там тоже, немного, — кивнула я.

Мое тело, затекло после долгого лежания в одной позе на жесткой поверхности, но хотя ощущения притупились, я ощутила тупую саднящую боль в некоторых местах. Позднее, я обнаружила на своей коже множество синяков и ссадин. Некоторые мужчины обращались со мной меня с излишней грубостью. Впрочем, для них это было допустимо. Ведь я была рабыней.

Вдруг холодный металл лег на мою талию. Хендоу туго опоясал меня цепью, и запер ее на висячий замок на моем пупке. Сзади на этом своеобразном пояса, имелись пара легких женских кандалов, которые, как я узнала позднее, назывались «рабскими браслетами»

— «Господин?» удивленно спросила я.

Я не понимала, почему я был закована на этот раз.

— На тебя будут надевать это на ночь, — пояснил он, — по крайней мере, в течение следующих трех ночей.

— Да, Господин, — пробормотала я, озадаченно.

— И в ближайшие три дня тебя не будут выводить в зал, — сообщил он.

— Спасибо, Господин, — поблагодарила я, предположив, что именно это я должна была говорить.

— Это позволит зажить твоим синякам, а заодно даст тебе возможность собраться с мыслями и поразмышлять над случившимся.

— Да, Господин, — сказала я, пребывая в некотором недоумении.

— Как и прежде, в течение этих трех дней Ты будешь работать на кухне, — сообщил мне Хендоу.

— Да, Господин, — отозвалась я, вздрогнув от страха.

— Не бойся, — успокоил меня он. — Работать Ты будешь в железном поясе.

— Теперь? — удивилась я, в конце концов, я уже была красным шелком.

— Именно теперь, — усмехнулся мужчина.

— Да, Господин.

— Железный пояс, браслеты ночью, работа на кухне, и у тебя будет возможность покипеть на медленном огне, — пояснил Хендоу.