Читаем Танина смерть полностью

Она не видела в этой стороне ничего. Она хотела. Нет, она стремилась быть там, откуда он это видит. Редко-редко, неохотно. Открывался как будто вскользь. «Мать… толстая, как кит» — думая о чем-то. Не «кит» (тогда бы пошутил). «Как кит». Можно так о матери? Можно, согласилась Таня. У нее мать толстая, как слон. Толстые матери. Она сама, со временем, в такую обратится, вон, груди какие. Еще раз или два так же что-то обронил. Таня когтила это, как домашняя кошка птичку в голодный год, на лету. Зверским чутьем уяснив, что питание. Оно ложилось внутри, как твердое. Незыблемое. Которое перемещало ее в единственном направлении, обычное, как сила тяжести.

—

— Кто там был, — потребовала подруга.

— Слепой, — сказала Таня.

Подруга смотрела на нее. Таня как-то изменилась. Не загар (у нее самой давно сошел, морской загар, мало держится). Хотя и загар. В октябре там можно еще загореть, за три дня.

Она как будто повзрослела. Постарела, можно и так сказать. На десять лет. Черты лица заострились. Ага, если жрать одни мидии (рапанов она предусмотрительно избегала; да рапаны — не мидии: не наберешь голыми руками на подводном камне). И почему она сразу не получила перевод? Как приехала, ну, догнала рюкзак, в Воронеже рюкзак не высадили, улетел, приземлился у начальника вокзала в самом конце пути. На это Таня пожала плечом. «Почты по дороге не попалось».

Таня на нее смотрела снисходительно. Ей казалось. Только казалось. Тане некуда было снисходить. Не неоткуда — а некуда. Да, нелестно.

Сергей, дошло до нее. Таня теперь сама стала — Сергей. Если лягушка превратится в принца, что-то от лягушки же останется? Если постараться — увидишь, проглядывает выпученными глазами. Значит, нет, не Сергей. Это все еще была Таня, только другая.

Таня там прожила три дня. На их месте, отрыла завернутую в целлофан палатку и одеяло, что спрятал Володя. Там шли дожди, и палатка промокла; к Володиному появлению в следующем году превратилась бы в сгнившую плесень, труху. Но дождей не было, когда Таня там была. Завернула, закопала обратно, когда уезжала.

— На луну смотрела? — потребовала подруга с острым любопытством. Она сама смотрела, выходила из общежития и смотрела, потом по решетке обратно.

— Смотрела, — сказала Таня.

Три туда, три туда, еще два и два — в пути. Чуть-чуть опоздала относительно деканатской бумажки. Никто ее ни о чем не спросил; семейные проблемы, вернулась — спасибо, эти деньги были, иди учись.

Так что про смерть? Кто говорил «смерть» — Таня про смерть ни слова не говорила, и все эти покойники в начале, ламца-дрица гоп-ца-ца. Не ложится. Не складывается. Смерть — нет ничего, а эти, кто пышно объявляют «я умер», ходят, еще детей нарожают. Через тридцать пять лет началась война, если б кто-то в бухте тогда сказал бы — да хоть через сто — это бы прозвучало как плоская постапокалиптическая фантастика. Жанр этот позже стал популярен.

А было! Что-то проскочило, да точно — Дато. Это он шипел «хохлы хохлы» — место не поделил с украинской диаспорой? Сергей его быстренько вернул в чувство. Загарпунил под жабры, как только он умел. Что-нибудь про грузино-азербайджано-армяно-турецкий эдем. Хотя по нём видно, что всеми этими черножопыми нациями равно брезгует (такого слова в лексиконе не содержалось; подруга, та могла бы ляпнуть с кондака. При этом сама подобной разборчивостью не страдала: хоть с негром бы прыгнула в постель — абстрактно; конкретно — практиковала совершенную асексуальность на расстоянии от своего спутника жизни. Может, просто плохо просили).

Когда полетело, они встречались за бутылкой. У обеих в глазах: так что это? мы бомбим — Сергея? А они — бухту бомбят? Если самое главное, что в жизни случилось, вообще ничего не изменило. Это как Бах — только мучительней становится разрыв. Лучше не слушать. Не жить. Куда ты денешься, живи. Может, еще встретитесь. Не получилось тогда — получится вот сейчас. Здесь. Навсегда в этой бухте. Убейте, если сможете, ну-ка.