Дослушав свой приговор – а чего еще было ждать: кража со взломом, по предварительному сговору, группой лиц, и так далее и тому подобное по совокупности – я вздохнул и набрал побольше воздуха. Все ждали. Судья вперил в меня суровый взгляд, присяжные делали вид, что просто зашли мило поболтать, зал реагировал по-разному: дамы рыдали в платочки, мужчины хмурились и отворачивались. Наконец я произнес:

– Решетка.

Одно из трех оставленных мне код-слов. И в ту же секунду поле обзора сузилось. Перед глазами образовался счетчик, с этого дня и в течение тринадцати лет установленный отмерять перемещения (не более одного межпланетного раз в пять лет), развлечения (бар, казино, кинотеатр, зоопарк – одно на выбор не более раза в год. Причем тут зоопарк?!) Секс – не более четырех раз в месяц до тридцати лет (да они издеваются?) И не более двух раз в месяц до сорока лет (точно издеваются. Сволочи). Была еще всякая ерунда типа телефонных разговоров и скайпа (не более раза в неделю), курения (запрещено). Уис. И что я должен делать? Помирать от абстиненции?) И приема алкоголя (не более пятидесяти грамм в неделю). Пятьдесят грамм чего, простите? Одно дело – виски, другое – слабенькое имбирное пиво. Все равно, что ли? Во дают… Еще я знал, что при условии примерного поведения в течение более чем половины срока, имею права на пересмотр дела. Правда ничего, кроме мелких деталей, изменить все равно не смогу.

– Осужденный, можете покинуть зал суда.

Я вышел, слегка шатаясь. Неудобно, знаете ли, когда перед глазами у вас что-то тикает, обзору никакого, а чтобы посмотреть направо или налево, надо полностью повернуть голову, как будто ты в капюшоне. Привыкну, наверное. Человек привыкает ко всему.

* * *

0

– Дим, твой ход. Дима!

Я задумался. А ведь Маринка уже походила: вот вредина, сделала вилку! Теряю ферзя либо ладью. Но не могу на нее обижаться, она всегда так трогательно смотрит, как будто жалеет меня. А, сам виноват же! Не надо было моргать.

– Ладно, ничья! – засмеялся я и сгреб шахматы.

– Ну-у! Хорошая же партия была! – возмутилась Марина, уперев руки в боки. Люблю, когда она сердится. Такая прикольная!

– Давай я тебе лучше сыграю, – предложил я, укладывая шахматы в коробку.

– Давай!

Марина сразу заулыбалась, заерзала на диване, подхватила непослушную прядь, то и дело выбивавшуюся из-за уха, и вернула на место. И зачем она это делает? Мне нравится, когда волосы падают на лицо. Можно приблизиться и сдунуть.

Я так и сделал.

Марина смутилась и сказала, что не надо. Ну, не надо – так не надо.

Я убрал шахматы и снял с гвоздя гитару. Слуха у меня нет, голоса тем более. Играть умею только то, что разучил по записям: а-моль, с-дур, е-дур. Ну и так далее. Что это значит – понятия не имею. Но Марине нравится мое исполнение.

– Странная песня, тебе не кажется? – нахмурилась Марина, когда я оттарабанил два куплета и перестал играть. – Кто такая продавщица льда? Может, королева льда? Снежная королева?

– Не знаю, – беззаботно сказал я, оставляя гитару. – Пацаны пели так. Иди ко мне, Марина…

И она пошла.

«Один-ноль», – улыбнулся я мысленно, сжимая ее в объятьях.

* * *

1

Я прилетел на Цирцею-2 под вечер. Условился с Мариной встретиться утром у метро, выспался в гостинице, а ни свет ни заря вскочил, без всякого будильника. Решетка, она, знаете ли, не дает расслабляться. Режим. Отбой в одиннадцать, подъем в семь. Если на планете сутки другие – она корректирует сама. Но все равно получается либо восьмичасовой сон, либо адаптированный под местный ритм аналог.

Рассвет мне не понравился: некрасивый и даже тревожный. В жизни не видел такого отвратительного рассвета. Небо словно обугленное, а солнце воспаленно-красное. Фу.

Марину у входа на станцию я не дождался, и в школу поехал один. Не хочу терять драгоценное время, его и так мало у меня, а сын соскучился, конечно. Не говоря уже о том, как я по нему! Он у нас единственный, а растет в интернате. Марина работает, ну а я… сами знаете. Уж конечно, ребенка заключенному никто не доверит. Табу. Вот так и пропадает отпрыск знатного рода в богадельне. Никогда себе не прощу.

В школу я прибыл до начала занятий. Вошел в полукруглое здание, поднялся к директору. Тот принял меня вполне радушно – снаружи ведь никак не видно, что я отбываю срок. Эпоха толерантности, господа. Я только было собрался начать разговор, как в кабинет влетела запыхавшаяся Марина – на каблуках, с сумочкой, с прической, при макияже… Для меня, что ли старалась? Ну можно, в принципе. Разок. Или парочку. В этом месяце я еще не пользовал абонемент.